|
|
Тайны любви Роже Витрак — Сюзанне[1] Женщины, которых мы любим, Альфред Жарри. «Абсолютная любовь» Заметки автора Это моя первая пьеса — сюрреалистическая драма. Неискушенному читателю она покажется совершенно отличной от тех, что последовали за ней. Я колебался, не зная, стоит ли публиковать ее в начале данного тома; но у хронологии — свои законы. И у мысли тоже. Кто-то решит, что эта туманная драма выпадает из общего ряда. Другие же — и я надеюсь на это — поймут, что она ”выпадает”, чтобы лучше высветить целое. Эти последние будут, конечно же, ближе прочих к юноше двадцати двух и к девушке восемнадцати лет от роду, которые, оставаясь слепы как любовь и глухи как маленький фонарик сияющего стекла, вполне серьезно позировали для этих тайн. Этих тайн, прошитых черной ниткой... ”Жить, как во сне”. ”Видеть сны, как обычно живут”. ”Вечно изменчивые песочные часы Дня и Ночи”. ”Ужасные и прелестные песочные часы Любви невидимого образа”. ”Но тайны, укрытые молниями, не обнаруживают себя. Они вспыхивают, когда глаза закрыты”. Мы хорошо знаем, что нужно сказать все. Ясно почему? Все — это значит понимать друг друга. Здесь же — диалог между разными отголосками. Во всяком случае, Гийом Аполлинер говорил, что издавать нужно все. Персонажи: Патрис, 23 года. Леа, 21 год. Г-жа Морэн, мать Леа. Первый друг Патриса. Второй друг Патриса. Третий друг Патриса. Довик (уменьшительное от Людовик), 30 лет. Соседи. Девственница. Молодой человек, актер. Старик, актер. Директор театра. Теофил Муше, автор драмы. Лейтенант драгунов (роль, которую играет Патрис). Ллойд Джордж (роль, которую играет Довик). Ребенок, одетый в красное с желтым платье (персонаж без слов). Ребенок, туловище которого отпилено на уровне плеч (персонаж без слов). Женщина в черном (роль, которую играет г-жа Морэн). Мужчина с волосами щеточкой и в клетчатых панталонах — г-н Морэн. Мясник. Актер. Гильотен, сын Патриса и Леа (персонаж без слов). Белый фокстерьер. Серый бульдог. Муссолини (роль, которую играет Патрис). Контролер. Горничная. Два повара (персонажи без слов). Мужчина в костюме. Продавщица. Многочисленные духи (персонажи без слов). Жильцы в гостинице. Двое полицейских. Управляющий гостиницы. Трое детей. Зритель (персонаж без слов). ”Тайны любви” были показаны первый раз 2 июня 1927 года на сцене Театра Гренель силами Театра Альфреда Жарри. Поставил пьесу Антонен Арто. Пролог Сцена представляет собой открытое место. Пасмурно. Недавно прошел дождь. На стене дома нарисован портрет как бы в негативном изображении. Рот черный. Щеки красны, как и губы. Глаза блеклые. Когда занавес поднимается, Патрис, сидя на корточках, старательно чертит палочкой линии по грязи. Входит Полицейский. Полицейский. Эй, послушайте! Ну вы там! Что вы делаете? Патрис. Видите ли, сударь, я заканчиваю волосы. (Выходит, проводя линию.) Занавес медленно опускается. Конец пролога АКТ I Картина первая Ложа авансцены. В глубине — сцена театра. Занавес опущен. Свет рампы погашен. Горит люстра в зале. Налево и направо — черные ткани. Обрамляют ложу белые кружева в фестонах. Когда занавес поднимается, Леа сидит. Патрис стоит на коленях. Патрис. Ради бога! Признайся, Леа. Леа. Вы правы. Патрис. Не правда ли, Леа? Ну хорошо, вот вы здесь, вы вполне рассудительны. Ну что же, признайтесь. Поверьте мне. Все равно раньше или позже вы пройдете через это. Не упрямьтесь, как ребенок. Вы же не хотите, чтобы я рассердился? Леа. Патрис! Что вы делаете? Патрис (все так же, на коленях). Да ничего, Леа, ничего. Вы же видите — я прогуливаюсь. Ах! Ну в конце-то концов, вы признаетесь или нет? Леа. Нет. Патрис. В последний раз говорю, Леа! Леа. Нет. Патрис. Примите эти несколько цветков. (Дает ей пощечину.) Леа (смеясь). Мама, мама, мама! Патрис (сложив руки рупором). Госпожа Морэн! Госпожа Морэн! Входит госпожа Морэн. Г-жа Морэн. Простите меня, сударыня, сударь, если я вас побеспокоила. Леа. Ох! Мама! Патрис. Я лишний, не так ли? Г-жа Морэн. Что такое! Потаскун! Велите мне тотчас же уйти. (Обращаясь к Леа.) А он наглый, этот тип. Патрис (предлагая ей стул). Что касается меня, я иду прогуляться на берег моря. (Садится и глядит в публику.) Леа (вполголоса). Мама. Если б ты только знала. Патрис меня любит. Патрис (громко крича). Осторожнее! Вы упадете. Г-жа Морэн. Но это неплохо, дочь моя. Патрис (так же). Это вы, бычок? Г-жа Морэн. А ты, ты его любишь? Леа. Так, как следует. Патрис (так же). Вытрите нос омару, вашему отцу, девочка! Г-жа Морэн. Он, может быть, повзрослеет, дорогая. Что же до меня, то я слишком занята своими собаками. Шесть маленьких собачек, Леа! Леа. Ты раздражаешь меня. Разве я виновата, что папаша Морэн не захотел, чтобы я пошла к первому причастию. Какая обида! Г-жа Морэн. Но надо же решаться. Леа. Я не смею. Патрис. Ах! Ах! Теперь эта коза! Г-жа Морэн. Хочешь, я поговорю с ним вместо тебя? Леа. Я не так глупа, ты у меня его уведешь. Г-жа Морэн. А этого не хочешь. (Дает ей пощечину и выходит.) Леа (плача). Патрис! Патрис! Патрис! Патрис. К черту животных и столовую. Леа. Вы совсем одиноки на этом свете, Патрис. Патрис. Ах, вы! Относитесь с уважением к моим родственникам! Леа. Я вас прекрасно понимаю. Потому я все скажу. Патрис. Посмотрим, посмотрим, посмотрим... Леа. А вы задавайте мне вопросы. Патрис. Все равно, госпожа Морэн, у вас крупный пупок. Леа. И это все? Как жестоко. Патрис. Ну вот! Она крепка. Что вы хотите сказать, Леа? Леа. Я признаюсь. Патрис. Ах! Тысячу раз спасибо, Леа. Спасибо, тысячу раз спасибо. Входят трое друзей Патриса. Первый друг. Я счастлив, ты же знаешь. (Пожимает ему руку.) Патрис. Спасибо. Второй друг. Жаль. Она была создана для меня. Пью за это, Патрис. Патрис. Большое спасибо. (Пожимает ему руку.) Третий друг. Ах! Дети детей. Сбереги и для меня одного. Патрис. Спасибо, а как насчет тебя? Трое друзей выходят. У меня будет этот галстук. Галстук вокруг шеи с зубьями пилы. И я создам для тебя мост из собственной крови, Леа. Леа. Ты добр. Патрис. Видишь ли, на мгновение я стал на сторону ягненка. Он блеял. Бе... бе... бе... Трава сходила с поезда. Она жеманилась. Ягненок ее орошал. Вот что значит быть молодым. Молчание. Ах, впрочем, простите! Вы ведь признались! Разве вы не признались? Леа. Да, но в чем? Патрис. Верно — в чем? Леа. Не могли бы вы обождать меня минуточку? (Выходит и тотчас возвращается с корзинкой, полной маленьких собачек.) Леа. Моя мать особчает вам эту корзинку путят. Патрис. Спасибо. (Бросает корзинку и собак в публику.) Потому что для меня, знаешь ли, религия... Молчание. (Жестикулируя.) Что за прекрасное солнце! Что за прекрасное солнце! (Молчание.) Ведь правда, Леа? Ах, что б я тотчас же от него умер. О! Вот и мои друзья. Входят трое друзей. (Так же.) Ну а вы там, вы собираетесь уходить? Трое друзей выходят. Видишь ли, Леа. Я счастлив. Нельзя мне этого больше. Я задыхаюсь. Это устрицы. Послушайте. (Кричит.) Это устрицы. Но чем же тогда занимается лимон? Ах! Леа, не могли бы вы спрятать эту ногу, это колено. Не могли бы вы спрятать это бедро? (Вопит.) О! О! О! О! Я прокричу это. Я прокричу это с крыш, о звезда надо всеми звездами. (Призывая в свидетели зал) Леа меня любит, Леа меня любит, Леа меня любит. Она в этом призналась. Она меня любит. (Обращаясь к Леа.) Теперь твоя очередь. Прокричи это, Леа. Давай же, моя маленькая Леа, моя Леле, моя Леа-Леа. Прокричи, ну прокричи же это, моя ЛеалеаЛеа. Леа (в зал). Я люблю Патриса. Ах! Я люблю его требуху. Ах! Я люблю этого шута. Ах! Я люблю этого шута. Подо всеми его личинами, поверх всех его облачений, во всех его формах. Посмотри на них, Патрис. Послушай их. Ах! Ах! Ах! (Громко хохочет.) Голос (из зала). Но почему? Праведное небо! Почему? Вы что, больны? Леа. До безумия. Голос. Вы безумны? Патрис. До безумия. Голос (из зала). Ты слышишь их, Мартина? Выстрел Другой Голос. Ты слышишь их, Жюли? Выстрел Другой Голос. Ты слышишь их, Тереза? Выстрел Другой Голос. Ты слышишь их, Мишель? Выстрел Другой Голос. Ты слышишь их, Эстер? Выстрел Множество голосов. Убей меня! Убей его! Убей ее! Пощады! Прощения! Ребенка! Смятение, крики, Выстрелы. Внезапно свет гаснет. Тотчас же наступает молчание. Лишь ложа остается наполовину освещенной. Патрис. Послушай. Мы прогуливаемся в горах. Пихты покрыты инеем. Ах, молодость! Отсветы под ледниками. А уж трясины-то! Трясины? Сколько кроватей с женщинами без детей. И вдруг появляется ястреб. Это он. Мертв он, я вам говорю. Он падает сверху, как молния. На землю, и тело его с обеих сторон совершенно голое, у него нет больше крыльев. У него два глаза. Разве это не Леа? Леа. Это не Леа. Патрис. И однако же, это она. А остальная часть тела, скажете вы? Ах, посмотрите! Она строит павильон из крови. Поступайте подобно ей, сударыня. Сдирайте кожу, стаскивая этот траурный мех. Пусть она уйдет с этим мехом. Особенно ты, Леа, не делай этого. Не делай этого здесь. У тебя замерзнут мышцы, и ты сожжешь свои нервы. Ах! Это меня не удивляет. Меня. Успокойтесь, моя постель не будет пахнуть ни взрывчаткой, ни порохом, как здесь. Леа. О, это уже пахнет мозгами. Патрис. Хороший совет. Прибавьте звука и подметите под креслами. Эта грязь просто страшная зараза. Леа. Хватит, Патрис. Патрис. Наведите же порядок, черт возьми! Приберите немного. Женщин, пожалуйста, уложите справа. Мужчины пусть стоят слева. А дети посредине, в подливке. Леа. Ты прав, о мой великий. Патрис. Замолчи. А теперь, господин префект, закуйте, пожалуйста, всех в кандалы. Голос (из зала). Господин Патрис, вы преступник. Патрис. Я, сударь? Нет, сударь. Вы разве оглохли? Я люблю Леа. Нужно было кричать, что вы любите Жюли, Мари, Терезу, Мишель или Эстер, и Леа оказалась бы в той же общей куче. А у меня были бы роскошные украшения на запястьях. Леа. А мне не нужно было бы спать с фосфором сегодня ночью. Патрис. Крошечный птичий умишко, уходи. Леа. Хватит, Патрис. Патрис (очень естественно). Дорогая, сегодня вечером будет много народу, моя дорогая. Леа. Тем лучше, тем лучше. Патрис. Нам делают знак. Леа и Патрис делают дружелюбные жесты в сторону зала. Зал освещается. Леа. А лицо? Патрис. Ну хорошо! Ты напоминаешь мне удар ножом. Рану. Леа. Ах, этот зверь, который все орошает, как он тебе по сердцу. Патрис. Вовсе нет, Леа, клянусь тебе. Это было на фронте. Впрочем, это не имеет никакого значения. Леа. А лицо, Патрис? Патрис. Ах! Сирены! У вас у всех рыбьи головы. Леа. Будь деликатен. Если ты будушь меня удерживать там, я окажусь совсем голой. Патрис. Как же это бессмысленно. Меня ведь интересуют только одежды. Платье, костюм, рубашка, которые гуляют пустыми. Пусть испепелят все эти конструкции из мела, из воска, из дерева, из плоти и крови. Шляпа, плывущая в двух метрах от тротуара, вы когда-нибудь такое видели? Леа. На маскараде! И на помощь! Патрис. Леа! Леа! Леа. Что с тобой? Патрис. Не беспокойся. Мне плохо в моем гипсе. Леа. В гипсе? Патрис. В моей пустоте. Леа. Ну и что? Патрис. О! Потом ты могла бы встать за насос. Леа. Зачем, Патрис? Патрис. Ну как же, чтобы засосать красную краску, дитя мое. Леа. Чтобы попасть пальцем в небо, любовь моя? Патрис. А вот как раз и женщина с бородой. Разумность крайностей. Молчание. Входит Довик. Патрис глядит на Леа затуманившимися глазами. Он остается совершенно безразличным в следующей сцене. Довик (обращаясь к Леа). Нет, нет и нет. Леа. А к чему же тогда вся эта история? Довик. Врунишка и ревнивица, вот ты кто. Леа. И вся дрожу, и вся покрыта потом, и вся плачу. Довик. Но в конце-то концов, что тебе было нужно, животное: механика или ребенок? Леа. Мне нужен был тот, кто мог бы вскрыть мне живот, вот кто. Довик. Глупая головушка. Леа. Со своей бородой. Довик. Ах нет. Не нужно здесь скандалов, ладно? Я протестую, Леа. (Дает ей пощечину.) Я всегда любил тебя. (Щиплет ее.) Я до сих пор тебя люблю. (Кусает ее.) Надо признать это за мной. (Кусает ее за уши.) А тебя прошибает холодный пот? (Плюет ей в лицо.) Я ласкал твои бедра и щеки. (Пинает ее ногой.) Это было только для тебя. (Делает вид, будто хочет ее задушить.) Ты ушла. (Яростно трясет ее.) Я разве сердился на тебя? (Бьет ее кулаком.) Я добр. (Швыряет ее на землю.) Я уже простил тебя. Тащит ее за собой за волосы по ложе. Патрис поднимается на ноги. Леа (представляет ему Довика). Знаешь Патрис, Довик весьма любезный мужчина. Патрис. А кто это — Довик? Довик. Это я, сударь. Леа (тихо, Патрису). У него с головой не все в порядке. Патрис. Очень хорошо. И что же вас интересует в жизни, господин Довик? Довик. Любовь. На самом деле — любовь. Патрис. Стланная мысль — приходить с этим к людям. Ведь вы, несомненно, ужинаете с нами? Леа. Я разве его приглашала? Довик. Можно привыкнуть к лестницам, а ключ всегда в дверях. Патрис. Замечательно. (Обращаясь к Леа.) Закрой окна и накрывай на стол. (Довику.) Ну и в какой же форме вас интересует любовь? Довик (указывает на Леа). Сами посмотрите. Не говоря более ни слова, Довик и Патрис начинают драться. Они катаются по земле, с остервенением нанося друг другу удары. Леа (следя за схваткой). Осторожнее со скульптурой, держитесь правее, или вы перевернете кресло. Теперь левее. Вы катитесь к очагу. Осторожнее с цветами, Патрис! Довик, у вас кровь течет из носу, вы пачкаете скатерть. И посуда побилась. Ах, боже мой! Браво обоим. Звонят. Входят несколько детей. Патрис, Довик, немедленно прекратите. Там позвонили. Патрис, поднимайтесь на ноги! Довик, на ноги! Входят несколько соседей. Патрис и Довик поднимаются. Довик в крови. Патрис (Довику). Уходите. (Соседям.) И вы тоже. Довик (грозя кулаком ложе). Эта пальма моя. Довик и соседи уходят, пожимая плечами. Леа. У меня мигрень. Патрис. Все равно, какое солнце! Леа. Что ты говоришь? Ты совсем не спрашиваешь меня о моей жизни, о мой Патрис? Патрис. Нет. Молчание. Входит женщина, одетая в длинную ночную рубашку. У нее синее лицо, синие кисти рук и ступни ног. Добрый день, сударыня. Леа. В нашей комнате? Чем ты тут занимаешься, Патрис? Патрис. А почему бы и нет? Леа. Что это за шлюха? Патрис. Это девственница, Леа, это девственница. Ты довольна? Женщина в рубашке выходит. Слышно, как трижды стучат. Люстра в зале гаснет. Зажигается свет рампы. Ложа погружается в темноту. В течение нескольких секунд занавес странно колеблется. При каждом колебании зрители испускают все более разнообразные крики. Наконец занавес медленно поднимается. Вся сцена белая. На заднике написано: МОЖНО ВСЕГДА УМИРАТЬ Слева на сцену выходит молодой человеке костюме; справа — старик, борода которого волочится по земле. Молодой человек кладет свою трость, снимает шляпу, перчатки и также кладет их на землю. Старик поднимает руки к небу и улыбается. Молодой человек (вынимая из кармана птицу). Папа, перед тобой тот, кто собирается умереть. Старик. Ну что ж, ты расстелешь мою бороду на холсте. Она должна просохнуть. Молодой человек. Но ты ведь совсем ее не моешь, какая же она грязная! Старик. Ах, когда я был ребенком, Жюстен, она была бела, как молоко. Молодой человек разжимает пальцы. Птица улетает. Оба, плача, уходят налево. Занавес внезапно опускается. Слышен Выстрел. В зале — возмущенные восклицания. Тотчас же появляется директор театра. Директор театра. Милостивые государыни и милостивые государи, барышни, спектакль закончен. Драма, которую мы имели честь показать вам, принадлежит перу господина Теофила Муше. Господин Теофил Муше только что покончил с собой. Директор исчезает. Замешательство, а потом внезапный и нарастающий смех. Голос. Автора! Автора!.. Весь зал (скандируя). Автора! Автора! Автора! Занавес снова поднимается. Появляется Автор. Он без сюртука. Его лицо и одежда залиты кровью. Он смеется. Он хохочет. Он хохочет изо всех сил, держась за бока. Оба занавеса внезапно опускаются. Картина вторая На сцене слева — набережная Гранз-Огюстэн в Париже. Справа — спальня. В центре маленькая будка с иллюминатором, выходящим на Сену. В глубине, в том месте, где на самом деле должен был находиться Дворец правосудия, висит рекламный щит, на котором большими синими буквами написано: ”Пти Паризьен”. На парапете — лавочки букинистов, похожие на гробы. Сверху — красные трубы корабликов-буксиров. Окна комнаты, узкие и закрытые, теряются в арках колосников. Они украшены очень белыми муслиновыми занавесками. Перед камином и в двух метрах от самого очага стоит печка типа ”саламандра”. Но именно из камина время от времени вырываются языки голубого пламени. Кровать полностью закрыта покрывалом. Стол. Стулья. На столе лампа на вертикальной подставке с зеленым абажуром. Шкаф с зеркальной створкой заполнен посудой. В углу свалены старые газеты. Перед ”саламандрой” лежит пакет ваты. I Набережная Гранз-Огюстэн Входят драгунский лейтенант и Леа, которая тащит тряпичную куклу — наполовину красную, наполовину желтую. Патрис (это он одет драгунским лейтенантом). Не люблю я чужих детей. Леа. Посмотри на нее, Патрис, у нее мои глаза, мой нос, мой рот. Ей просто так постригли волосы. Грустно. Может, она маленькая китаянка? Я-то блондинка. Но ты прекрасно знаешь, что она от тебя. II Комната Ллойд-Джорджа Леа. Мне страшно, Довик. Ллойд-Джордж проходит через комнату, приподнимает покрывало на кровати и показывает пришедшей в ужас Леа голову маленькой девочки, покоящуюся на подушке. Я узнаю ее, господин Ллойд-Джордж. Резким движением Ллойд-Джордж полностью стягивает покрывало и раскрывает ребенка. Естественно, это лишь верхняя часть тела, отпиленная на уровне плеч. Остальная часть туловища исчезла. Входит Патрис, одетый драгунским лейтенантом. У него впалые щеки и темные круги под глазами. Леа быстро заходит в маленькую будку и начинает испускать пронзительные крики в течение нескольких секунд. Ллойд-Джордж и Патрис застывают на месте друг против друга. Леа присоединяется к ним. (Патрису). Послушай, послушай, я-то вижу, что у тебя нет никакого плана. Патрис залезает в постель, ложась рядом с верхней частью тела девочки. Ллойд-Джордж (обращаясь к Леа). Эй, посмотрите, что я умею. Он уходит направо и тотчас же возвращается, неся под мышкой молодого человека. Он кладет его на стол и отпиливает ему голову. Во время этой операции слышны ужасные удары и колокольный звон. (Унося разъятые части.) Вот настоящая работа, или я в этом ничего не смыслю. Леа пожимает плечами. Она наклоняется над кроватью и вынимает глаза девочки. Они огромны, как страусиные яйца. Леа. Мои глаза, Патрис! Мои глаза! Патрис (отворачиваясь к стене). Не хочу этого видеть. Не хочу этого видеть. Входит Ллойд-Джордж. Он несет черный чемоданчик, который и протягивет Леа. Ллойд-Джордж. Вот, сударыня, волшебные останки возлюбленного. Леа пересекает набережную Гранз-Огюстэн. Она плачет, приходя в отчаяние. Входит госпожа Морэн, она в трауре; с ней — покойный господин Морэн, у него волосы щеточкой и брюки в клетку. Лампа зажигается сама собой. Все садятся за стол. Только Патрис все так же остается в постели. Ллойд-Джордж ставит четыре прибора. Он приносит разнообразные кушанья: омаров, цыплят, фигурные торты, мороженое, пирамиды из фруктов. Время от времени он выпускает на волю птиц. Леа возвращается. Она занимает свое место. Все молча едят, активно жестикулируя. Господин Морэн снял сюртук. Госпожа Морэн, с вызывающе накрашенными губами, в шляпе с траурной ленточкой, остается неподвижной. Ллойд-Джордж. Давайте же приладим колени молодого драгунского офицера под головой девочки. Не нужно обращать внимания на то, что это дитя распилили на уровне плеч. Покрывало, приподнятое там, где должны быть бедра и ноги, призвано создавать естественные выпуклости, а иначе все это могло бы выдать преступление. Леа. Это верно. Она поднимается и устраивает колени молодого драгунского офицера так, как это попросил сделать Ллойд-Джордж. Затем она снова возвращается за стол. Господин и госпожа Морэн делают вид, будто ничего не заметили. Ллойд-Джордж (обращаясь к Леа). Сударыня, будьте добры, посмотрите на шкаф с зеркалом. Леа поднимает глаза и видит лицо Патриса, который глядит на нее со шкафа. Ллойд-Джордж поднимается, берет Леа за руку, увлекая ее за собой на просцениум. Ллойд-Джордж. Какой сильный дождь! Я не стану повторять это дважды. Ты поневоле уже моя сообщница, и, если ты заговоришь, тебя выдадут полиции. Впрочем, пора кончать. Я лично предлагаю реку. Леа. Нет, в самом деле, это решительно превращается в манию. Я-то предпочла бы эти лавочки букинистов, которые запираются на висячий замок и крыши которых покрыты листами цинка. Ллойд-Джордж. Ну-ну, вы только поглядите на это! Леа. Слишком поздно! Патрис, одетый драгунским офицером, спускается со своего наблюдательного пункта и приближается к огню. Пакет ваты вдруг воспламеняется. Госпожа Морэн громко кричит. Патрис снова спокойно взбирается на шкаф с зеркальной створкой. Ллойд-Джордж (смеясь). Ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха! Убийцы запутываются сами, и их покушения терпят крах. Все снова начинают есть. Ллойд-Джордж встает только для того, чтобы принести новые кушанья. Г-н Морэн. А сегодня вечером море было неспокойно. Сардинки ловились целыми сетками. Но вот ночью — гроза, молнии, а главное — негры из кочегарки, не говоря уже о леопарде... Эй, жена моя! Ты ведь не станешь отрицать, госпожа Морэн, жена моя, мы никогда еще так замечательно не обедали. Ллойд-Джордж. Я-то знаю, государь, как нужно браться за дело, но скажи мне лишь, где пристань? Леа внезапно поднимается; ее никто не замечает, а она, двигаясь как сомнамбула, подтаскивает свой стул к шкафу и накрывает голову Патриса газетой. Затем она возвращается к столу и продолжает есть вместе со всеми. Г-н Морэн. Необходимо, однако же, чтобы вы проявляли интерес к моим рассказам. Так вот, сегодня вечером море было неспокойно. Сардинки ловились целыми сетками. Но там был леопард, и капитанский нож, и все стаканы оказались побитыми... В это мгновение порыв ветра срывает газету, которая прикрывала голову Патриса. Леа громко кричит. Господин Морэн поднимается и берет Ллойд-Джорджа за руку, увлекая его за собой к набережной Гранз-Огюстэн. Г-н Морэн. Она безумна, сударь. Эй, вы там, поглядите на сумасшедщую! Поглядите на сумасшедшую! Ллойд-Джордж. О-ля-ля! Сумасшедшая! О! Сумасшедшая. Они выходят. Г-жа Морэн. Я все видела, Леа. Так что идем. Они направляются к кровати, оттуда медленно вздымаются две руки, подобные двум высохшим веткам, но над ними вдруг расцветают две новые, огромные, очень белые руки. Г-жа Морэн. Ах! Дочь моя! Не приближайтесь к ней. Она прокаженная. Леа (опускается на колени). У нее мои глаза с морщинками у уголков. Мои светлые волосы. Мой чистый рот. Приходится согласиться, что от любви не умирают. Конец второй картины и первого акта АКТ II Картина третья Сцена представляет собой гостиничный номер. Кровать. Стол. Стулья. Шкаф с зеркальной створкой, и так далее. Леа, вытянувшись, лежит на кровати. Патрис стоит у изголовья. Патрис. Она вертится. Она вертится. Леа. Кто — вертится? Патрис. Ну уж во всяком случае, не столешница. Леа. Земля вертится. Патрис. Замолчи. Свет дня уже в моем левом глазу. Леа. Ну вот, все опять начинается заново! Патрис. Говорю тебе, свет дня уже в моем левом глазу. Леа. А я разве тебе возражаю? Молчание. Леа. А в твоем правом глазу, Патрис? Патрис. Там — горы. Леа. Можно посмотреть? Патрис. Если хочешь. Леа склоняется над глазом Патриса и смотрит. Леа. Что это? Патрис. Это колесо. Леа. А позади? Патрис. Позади белая каменоломня. Леа. Да, рабочие отдыхают. Патрис. В самом деле? Леа. А что там блестит в камнях? Патрис. Инструменты. Они красивы, правда? Они из никеля. Самый маленький похож на красный ноготок, а самый большой — на топорик. А вот человек, который держит этот топор. Ты его видишь, Леа? Леа. Очень ясно. У него усталый вид. Патрис. И однако же, ему есть что поесть и выпить. Леа. Он купается. Странно. Патрис. Что тут странного? Леа. Он тает. Он белый. Звери его едят. Патрис. Бедные звери! Леа. Бедные звери? Эти аспиды, эти воспаленные чешуйчатые гады? Патрис. Они тебе ничего не сделали. Леа. Ну что ж, поцелуй мне руки. Патрис целует ей руки, но тотчас же отскакивает назад. Патрис. Ай! Леа. Что я такого сделала? Патрис. Ты меня обожгла. Руки Леа дымятся. Леа отправляется в ванную и опускает их в воду. Леа. Как ты меня напугал! Патрис. Впредь занимайся своими глазами и оставь мои в покое. Леа плачет. Это еще не повод, чтобы плакать. Леа. Мир скучен мне. Патрис. Где же этот мир? Леа. Я в нем, о мой Патрис, я в нем. Патрис. Прости, Леа. Пусть это будет мир, если тебе угодно. Леа вытягивается на кровати. Леа. Иди сюда, Патрис. Патрис. О, как же этот мир долог. (Указывая на электрическую лампу.) Экватор на решетке жаровни. И какие же страны вы спасли, сударыня? Таити, Таити, где портмоне лопаются подобно зрелым бананам? Где кружева — это драгоценные дополнения на ногах послов, Таити — парный башмачок к весне? Леа. Таити? Мои бедра? Наглец! Патрис. Ах, Леа, последи за своими манерами. Она вертится. Леа. Но уж никак не столешница, дурачок. Патрис. Земля вертится. Свет дня в моем левом глазу. Леа. Ты собираешься снова встать на ноги и выслушать меня? Патрис. И все-таки она вертится. Леа. Ты выдумываешь. Патрис. Больше нет. Я просто машинка, которая вращается в пустоте. Ты говоришь — есть мозг? Он отравлен работой. Он в состоянии столбняка. Это нежное животное. Еще вчера я мог есть. Сегодня все кончено, Леа. Мозг в животе. Он позволяет что угодно вытворять этому отверженному. Сердце? Поищи его в постели. Желудок? Он лижет мне ноги под столом. Печень гримасничает в зеркалах. Селезенка лежит в ящичке стола рядом со штопором, а мои легкие развлекаются тем, что овевают прохладой твоих канареек. Бедный мой мозг, это божественное тесто, оно сминается и принимает нужную форму для всякого пустякового дела. И это ведь не Леа жалуется, верно? Леа. Эх! Вот еще один, который, вертясь достаточно быстро, вертится не так уж плохо. Но все равно, я не хотела этой войны. Звонят. Патрис. Войдите. Входит Мясник. Мясник. А для меня что-нибудь есть, дамочка? Леа. Да, Гаспар, вы найдете все упакованным и увязанным на кухонном столе. Мясник. Хорошо, госпожа Леа. (Выходит.) Патрис. А это еще что за тип? Леа. Это чернорабочий. Патрис. И чем он занимается? Леа. Он забивает быков. Патрис. Бедные животные! Леа. Не такое уж глупое ремесло. Мясник возвращается. Мясник. Ну, госпожа Леа, я к вам больше не приду. Едва ли стоит труда. Кости, на которых и жалкая шалава не найдет себе пропитания. Можете оставить свои отбросы для солдат. Коли вы мне будете оставлять одну кожу с костями и шерсть, я не дам вам ни су больше. Воровка! (Выходит.) Патрис. Что нужно было здесь этому человеку? Леа. Ничего, дорогой. Он очень искусен, этот Гаспар. Он чинит плетеные стулья и вставляет разбитые стекла. Патрис. Мне кажется, я уже видел где-то это лицо. Леа. Послушай, Патрис, не говори так. Ты всегда требуешь, чтобы я гасила свет, когда ты ложишься спать. Патрис. Я? Леа. Ну да, ты. И твой мозг, которым ты так гордишься, вот уж шутник! Перед едой он грезит только об ударах ножа, о нападении животных в лесу — и в языке! — после же еды это всегда прерия, лужайка с душистыми травами, где господин Патрис вытягивается как облако, именуемое перистым, — облако, формой подобное щуке, а цветом — пожару. Патрис. Но послушай же! Водосточные трубы на доме ведь не умолкают сразу. Леа. Это тебе так кажется. Патрис. Еще вчера вечером кто-то кричал: ”Ну как, вы кончили резать себе горло, вы там, наверху?” Я поднимаюсь в одной рубашке и отвечаю ’’Сейчас август месяц, милостивый государь, пора звездопада”. И знаешь, что мне ответил сосед? Леа. Что же тебе ответил сосед? Патрис. ’’Когда есть кровь на продажу, занимаются живописью, а не будоражат всех”. Леа. Вот как. Патрис. Ну ты-то, конечно, будешь утверждать, что он прав. Леа. О чем ты говоришь? Патрис. О правоте жильцов. Леа. Прости, я не поняла. Патрис. Осмелишься ли ты утверждать, будто я не прав по-своему? Леа. Вовсе нет. Ведь правота — это равновесие, не так ли? Ты совсем неплохо поднимаешься по лестнице. Патрис. Ах, эти волосы, сколько стычек! Леа. Но зато какой макияж. Патрис. Можно сказать и так. Его видно сквозь все поры кожи. А эта грудь — точильный камень для бриллиантов. И это удачно. Женщины сегодня выбирают красное белье! А ты — тебя всю освещает твой рот. Он как кровавый разъем каменоломни. Леа. Подумать только! Поэзия. Патрис (давая ей пощечину). Получи! Леа. Я несчастлива с тобой. Патрис (давая ей пощечину). А на этот раз? Леа. Я несчастна! Патрис (таская ее за волосы). Было бы любопытно узнать, останусь ли я маятником на всю жизнь. Или, скорее, маятником маятника, или даже лучше — подвешенным язычком подвесного маятника! Леа. Пощади, Патрис, пощади! Я больше не буду, я всегда буду счастливой. Патрис. Посмотри на меня, Леа. Я красив; может, мне чего-то не хватает? Леа. Чего же еще? Патрис. Состояния. Состояния, которого хватило бы на все заботы и одежды для кожи. Состояния? Я сказал ’’состояния”, Леа? Да. Я сказал ’’состояния”. Вот что важнее всего — белье. Я вхожу в кафе. Приподнятые юбки прячут лица. Они висят на потолке, как груши. И вдруг все начинают целоваться. Колют друг друга булавками в мякоть ноги, и я слышу отовсюду: ’’Как он красив!” Случай, эту жемчужину, я нахожу на лестнице. О нет, Леа, меня ведет запах духов. Этот дом, я заново золочу его каждое утро, потому что накануне он был кораблем, на котором мы пошли ко дну вдвоем. Откройте же дверь, бога ради! И пусть это сопровождается соответствующим жестом. Я сказал ’’состояние”. Состояние, которого хватило бы на все заботы и одежды для кожи. Леа. Для кожи. Патрис. Ах! Не касайся этого. Моя кожа! Мой пергамент! А впрочем, занимайся кожей сама. Леа. Ты суров, Патрис, ты злой. Патрис. Эх, я гну спину как могу, это касается только меня. Моя спина — только моя. Что еще сказать? Любовь, потребность выйти из себя — вот что еще. И вот потому я и задаю тебе этот вопрос. Ты перестала смотреть на то, что от меня еще осталось? Ты перестала смотреть на мой скелет? Ах! В тебе достаточно рентгеновских лучей. Леа. Как это следует понимать? Патрис. Ах, да что уж там! А как ты это понимаешь? Ты действительно слышишь это? Ты слышишь, как топает это сооружение? Юла! О! Вот ’’Скелет и Юла” — басня: У скелета двухметрового роста вдруг не хватило гипса. Черви больше его не хотели — таким он был хрупким и нежным. А из остатков — что вы сделали, садясь за стол? Мы понаделали из этого зверушек. А причина — все та же быстрота. Порыв сердечный моей милашки. Этой юлы. (Сердца или милашки? — Обоих.) Леа. Лучше уж думай о будущем. Патрис. Дитя, которое ты носишь во чреве, Леа, меня бесконечно смущает. Я позволяю тебе его изъять. Леа. О, успокойся, это ненадолго. (Уходит.) Патрис. Что за положение! Но что за солнце! Входит Г-жа Морэн. Г-жа Морэн. Добрый день, господин Патрис. Патрис. Госпожа Морэн, рад вас видеть. Г-жа Морэн. Поверьте, эта радость взаимна, о мой зять. Патрис. Вы говорите ”мой зять”? Будьте любезны, сядьте и держитесь спокойно. Вы, несомненно, держитесь за смерть. Г-жа Морэн. Вы хотите сказать — за жизнь? Патрис. За жизнь, за смерть, знаю я этот мотивчик. Ваша дочь, госпожа Морэн, прямо-таки скользкий угорь в этом вопросе. Г-жа Морэн. Ей есть за что держаться. Патрис. Я же дал вам понять, сударыня. Она держится за смерть. Г-жа Морэн. Ну что вы за человек, господин Патрис? Патрис. Ах! Ну вот! Входит Довик. Г-жа Морэн. Это Довик. (Довику.) Добрый день, о мой зять. Довик. А вы оставьте меня в покое. (Патрису.) Патрис, вы мне очень нравитесь. Патрис. Один простой вопрос, господин Довик. Вы, несомненно, знаете автора этой пьесы? Довик. Это мой отец. Патрис. Нет. Довик. Во всяком случае, это мой лучший друг. Патрис. Ну хорошо, будьте любезны, попросите его зайти сюда на минутку. Довик. Эй! О!.. Автора! Автора! Все поют хором: ”Постойте, вот и автор, как дела, моя старушка? Постойте, вот и автор, как дела, мое сердечко?” Входит Автор. Автор. Добрый день, госпожа Морэн. Добрый день, Довик. И добрый день, Патрис. Патрис. Вы явились вовремя; ну и как же вы хотите, чтобы все это кончилось? Автор. Да, мой мальчик, похоже, что вы увлеклись. Патрис. Не так ли? Еще словечко. Автор. Ну, давайте. Патрис. Вы выдаете себя, мэтр. Должен ли я понимать это в том смысле, что следует продолжать? Автор. Именно. Патрис. Ну что ж, бесполезно и говорить об этом. Ну, у кого здесь больше нет слов? Автор. Послушайте, мой мальчик, ваш случай меня совсем не интересует. Он совсем не интересует и публику. Патрис. Вы так думаете? Автор. Я понимаю себя так, как вы понимаете меня и как вы понимаете его. Довик. Простите. Патрис. Послушайте, оставьте нас в покое. Занимайтесь женщинами. Я говорю с этим господином. (Автору.) Ну хотя бы один совет, ну пожалуйста! Автор. Друг мой, вы действительно хотите, чтобы я вам сказал? Ну что ж, я собираюсь приоткрыть вам сейчас свою величайшую слабость: в этом случае я действовал бы так же, как и вы. Но в этом случае позвольте мне удалиться. (Выходит.) Патрис. Клянусь Геркулесом! Давайте продолжать. Он хватает стул и начинает крушить все вокруг. Он укладывает на месте Довика и госпожу Морэн. Сцена залита кровью. Свет гаснет. Он продолжает с ожесточением наносить удары в темноте. Леа (за кулисами). Ах! Ах! Мам... мам... мама, — мама, — мама, мама, мама, а-а-а! Свет зажигается снова. Патрис стоит в лохмотьях. Довик и госпожа Морэн лежат на полу. Входит Леа, на руках у нее ребенок. Леа (радостно). Это мальчик. (Спохватываясь, с ужасом.) Ах, наша комната! И это в то время, когда я рожала твоего сына! Патрис. Да, вот так-то. Стоит оставить меня одного — и видишь, что получается. Дай посмотрю на ребенка. Леа. Мне не очень много времени понадобилось? Патрис. Он выглядит ладно скроенным. Как ты думаешь, он не простудится на мраморе камина? Леа. Я протру зеркало и буду разжигать огонь каждое утро. Но ему лучше было бы в постели, рядом с нами. Патрис. Тут место еще не остыло! А ты можешь вымести прочь осколки от статуй. (Берет ребенка и наклоняется над ним.) Гильотэн, тебя назовут Гильотэном, и всю жизнь ты будешь занимать место шедевра. Здесь, между двумя покоями, на цоколе Венеры Милосской. Леа. Что же мы сделаем из нашего сына? Из нашего Фифи, из нашего Гиги, из нашего Гигилоло, из нашего Гильо? Патрис. Ах, это красивая роль. (Кладет ребенка на камин.) Держись хорошенько. А теперь, Гильотэн, иди ко мне. (Ребенок пробует сделать это, теряет равновесие, падает и убивается.) Леа. Ах! Ах! Ах! Убийство! Убийство! Вот он, мой любовник, мой Папа, мой Папа, мой Патрис, он убил моего Гиги, моего Гиги, моего Гильотэна. (Сменив тон.) Кстати сказать, ты мог бы дать ему другое имя. Детоубийство. Патрис. Хватит, Леа. Ты зажжешь канделябры и подготовишь мои дорожные вещи. Мне надо кое-чем заняться в квартале. Леа. Спокойной ночи, Патрис. Патрис выходит. Полицейский (входя). Это вы тут расшумелись? Что с вами, сударыня, вы плачете? Кто-то вас побил? Леа. О! Это пустяки, господин полицейский, просто малыш, падая, подцепил корь. Занавес внезапно опускается. Конец третьей картины Картина четвертая Сцена одновременно представляет железнодорожный вокзал, вагон-ресторан, берег моря, гостиничный холл, галантерейную лавку, центральную площадь провинциального городка. Нужно надлежащим образом расположить сигнальные семафоры, телеграфные провода, многочисленные накрытые столы, большие клочья ваты, изображающие морскую пену, мачты корабля, зеленые растения в кадках, садовые кресла, вывеску, на которой написано ”Галантерейная лавка”, и статую знаменитого исследователя. Прожектор будет поочередно освещать ту часть сцены, куда переносится действие. Когда занавес поднимается, Леа одна в середине сцены. Входит г-жа Морэн, она в глубоком трауре. Она держит на руках ребенка. Рядом с нею на одном и том же поводке идут две собаки: белый фокстерьер и серый бульдог. Г-жа Морэн. Простите, сударыня, не могли бы вы на минутку взять ребенка? Леа. Что вы, сударыня, поезд отходит через пять минут. Г-жа Морэн. О, не бойтесь! Я тотчас же вернусь. Мне нужно время только на то, чтобы взять билеты для собак, и я сразу вернусь. Впрочем, чего вы опасаетесь? Мой муж в этом вагоне. Затемнение, потом снова зажигается свет. За одним из столиков сидит Муссолини. Входит Леа, у нее на руках ребенок, за ней идут собаки. Множество пассажиров завтракают. Леа садится, обе собаки ложатся у ее ног. Проходит Контролер. Леа. Уже завтракают? Контролер. Сейчас пять минут первого. Леа. А когда мы приезжаем? Контролер. В три часа. Свистки. Шум паровоза. Поезд отходит. Леа (у дверей вагона). Остановитесь! Остановитесь! Мне оставили ребенка... Да, этот ребенок не мой... Женщина... вот там! Это ее ребенок... Женщина... вот... вон там... Контролер (смеясь). Послушайте, послушайте, сударыня. Она уже прежде вытворяла такое. Сохраните же его, этого ребенка. Вы пожалеете об этом позже. Леа (снова садится). Что тут делать? Что я, ворую детей? Ну уж нет, не выйдет. Но вот как теперь избавиться от него? Любовь — это действительно очень обременительно. Муссолини (со своего места). Морской воздух пойдет малышу на пользу. Леа. И в самом деле. Муссолини. Понимаешь, невозможно ведь... Леа (прерывая его). Простите, сударь, но вы ошибаетесь. Я полагаю, что ваша жена оставила мне этого ребенка и этих животных. Но вы без труда поймете, что в моем возрасте я не могу обременять себя ребенком, собаками и мужчиной. Муссолини. Послушайте, вы могли хотя бы сказать — мужчиной, ребенком и собаками! Затемнение, потом снова зажигается свет. Муссолини (один). Море! Какая пена! Ни капли воды. Только пена. Только пена до самых крыш домов. Она поднимается через постоянные промежутки времени. Никогда не видел ничего более впечатляющего! И этот город, построенный на мосту! Море, где же это море? Оно в двух шагах отсюда, внизу, это море. Мне страшно. Затемнение, потом снова зажигается свет. Леа входит слева с ребенком и собаками. Старуха-горничная входит справа. Леа. Странная земля. Горничная (садясь на ступеньку лестницы). Вы не обязаны здесь оставаться. Леа. А можно мне получить кости для моих собак? Слева входит повар. Он чистит овощи. За ним следует второй повар. Он чистит овощи. Наконец, последним входит персонаж в костюме, в белых перчатках, он также чистит овощи. Мужчина в костюме (горничной). Ответьте же этой даме. Да, сударыня, вам дадут костей. Леа выказывает живейшую радость. Она кладет ребенка и собак к себе в юбки, не боясь при этом показать свои ножки; машет ногами во все стороны. Леа. Бульдог недоволен. Ну вот, я не заметила вовремя его лап. У него лапы, как у тигра. Входит Муссолини. Повара и мужчина в костюме, которых, похоже, интересовала игра Леа, в панике убегают. Леа спускает собак на землю. Она все так же держит ребенка у себя на коленях. Муссолини пинком ноги отшвыривает фокстерьера за кулисы. Чудовище! Ты разбил ему морду и ухо. Муссолини. Аптекари не созданы для собак, иди сама ухаживать за ним. Леа кладет ребенка на землю. Леа. О! Какой же ужас эти черные башмаки, эти башмаки на шнуровке и эти черные чулки! Я куплю ему другие. Муссолини. Да нет, это бесполезно. Леа. Нет, я не пойду. Затемнение, потом снова зажигается свет. В галантерейной лавке. Леа. Мне хотелось бы башмачки белой кожи для малыша. Галантерейщица. Ярко-синие будут покрасивее. Леа. Нет, белые! Я хочу белые башмачки! Галантерейщица. Что за вкус! Леа. У каждого свой вкус. (Рассматривает башмачки.) Послушайте, подошвы здесь из пробки. Это, наверное, непрактично. Воду пропускают. Галантерейщица. Ну как же, пробки от бутылок с вином, ведь их можно опускать в воду! Леа. Ладно, я возьму ярко-синие башмачки. Затемнение, потом снова зажигается свет. Леа (сидит). Я еду в Сент-Африк, в Африку. Я не могу взять вас с собой. Муссолини. Жалуйтесь! Я вам советую подать жалобу. Муж, которого вы не искали, ребенок, которого не производили на свет, собаки, которых не покупали. Леа. У него вьются волосы. Он светленький. У него огромные черные глаза. Он похож на того, кто остался у меня дома, он похож на Патриса. Я оставлю ребенка. Уж очень он хорош. Затемнение, потом зажигается синий свет. Леа (держа ребенка за руку). Свет непрозрачен, воздух тяжел. Это город блуждающих огоньков. И эти люди — как черные призраки. Все это тревожно. (Бежит.) Ах! Вот один из них. Это Муссолини. Муссолини. А! Сразу видно, что у тебя никогда не было детей. Ты бежишь как сумасшедшая, ты бежишь, как будто ты одна тут, ты волочешь малыша по земле. Леа. В самом деле, ты прав. Я о нем позабыла. Я держала его за руку. Но прежде всего мне хотелось бы попросить вас не тыкать мне. Ненавижу это. Муссолини. Ну вот, все сначала! Муссолини, ребенок и собаки начинают плакать. Леа. Что же вы так плачете? Муссолини. Ах, я на тебя не сержусь. (Вытаскивая из кармана черные детские башмачки.) Послушай, надень-ка на него его старые башмачки, те, черные. В следующий раз он сможет бежать с тобой вместе. Ему их не хватало. Леа. Ах, боже мой! Если б я могла сменить и сердце. Она выбрасывает прочь синие башмачки и надевает на ребенка черные. А эти волосы, такие жесткие на лбу. Где же прекрасные светлые локоны? Муссолини. Ну да, у него был парик. Леа (начинает очень быстро кружиться по сцене, держа ребенка за руку, и приговаривая). О, это правда. Теперь он бежит вровень со мной, он бежит вровень со мной, он бежит вровень со мной. (Останавливается и берет ребенка на руки.) Леа. Мой маленький, мой маленький, теперь мы больше не расстанемся. У тебя не будет больше парика. А чтобы тебя не узнали, я выкрашу тебе волосы в черный цвет. Она выходит, собаки следуют за ней. Муссолини садится на пол и обхватывает руками голову. Занавес медленно опускается. Конец четвертой картины и второго акта АКТ III Картина пятая Сцена представляет гостиничный холл в полночь. Когда поднимается занавес, слышен бой часов, раздаются звонки, шум шагов на лестнице, крики. Лифт, полный жильцов гостиницы, на всей скорости поднимается и спускается. Проходят персонажи в вечерних нарядах, в костюмах, без сюртуков и так далее. Разные голоса. — Это пятьдесят третий номер. — Это пятьдесят третий номер на четвертом этаже. — На четвертом. — Пятьдесят третий номер? — Женщина. — Известно, кто она? — Она живет одна. — Это актриса. — Американка. — Мать семейства. — Потаскуха. — Бедная женщина, что с ней? — Она сумасшедшая. — Да ничего особенного. — Это истеричка. — Она крушит все вокруг. — Она ломает мебель. — Она бьет стекла. — Она сожжет весь дом. Более громкий голос (сверху). Невозможно открыть. Вы откроете, или нет? (Молчание.) Нет? (Молчание.) Ломайте дверь. Громкий крик, потом полное молчание. Снова спускается лифт. Леа, с окровавленными руками, в платье, разодранном в клочья, появляется в сопровождении двух полицейских. Толкотня на лестнице, жильцы поспешно спускаются вниз, чтобы успеть ее увидеть. Первый Полицейский (управляющему). Как ее зовут? Управляющий. Неизвестно. Здесь ее называли госпожа Леа. Второй Полицейский. А она разве не заполняла вопросник для полиции? Управляющий. Ну, полиция, это уж ваши заботы. Первый Полицейский. Верно. Ну что ж, госпожа Леа, раз уж вы — Леа, будьте любезны следовать за нами. Леа (с воодушевлением). Я последую за вами повсюду, повсюду. Взрывы хохота. Второй Полицейский. Либо она сумасшедшая, либо напилась. Вам известны ее пороки, господин управляющий? Управляющий. Я из кожи вон лезу, повторяя вам, что я ее совсем не знаю. Первый Полицейский. Это еще не причина. Она может колоться или нюхать кокаин. Управляющий (обращаясь к Леа). Вы колетесь? Вы нюхаете? Леа. Не нюхаю и не колюсь. Первый Полицейский (жильцам). Кто-нибудь из вас, милостивые государи и государыни, знает госпожу Леа? Может нас кто-нибудь просветить на это счет? Все. Госпожу Леа? Госпожу Леа? Госпожу Леа? Первый Полицейский. Ну ладно, так что же она натворила, эта госпожа Леа? Управляющий. Она разбила гардероб с зеркалом. Она разнесла на части туалетный столик. Она вытащила из аквариума красных рыбок, и те задохнулись. Она подожгла занавески в своей комнате. Вот что она натворила, эта госпожа Леа. Нужно, чтобы она заплатила, эта госпожа Леа. Первый Полицейский. Вы слышите, сударыня? Надеюсь, вы признаете факты? Леа. Господин управляющий, я явилась сюда не для того, чтобы занимать какой-нибудь номер, даже если это номер пятьдесят третий. Вы говорите, что я разбила гардероб с зеркалом. Патрис обещал отвезти меня на полюс. Разве он сделал это? Вы говорите, что я разнесла на части туалетный столик? Патрис обещал мне парочку звезд собственного изготовления. Когда там нажимаешь пружинку, должно быть видно море, деревья и облака; и что же я увидела? Вы говорите, что из-за меня задохнулись красные аквариумные рыбки: я продала, сколько можно было, от тела святого Патриса. Остальные части сейчас в путешествии. И разве они вернулись? О! Будь все так, как мне говорили, я за собственный счет построила бы вам искусственные гроты, я купила бы вам подвески из шелка и человечьей плоти. И я украсила бы ваш двор святой водой, где плавали бы карпы и Святые дары Евхаристии. Что же до ваших занавесок, господин управляющий, то я подожгла их, чтобы доставить вам удовольствие. Мальбрук, Мальбрук погиб в своем походе. Вполне справедливо, что вы оживляете его рот на балконе вашей гостиницы. Я сделала все возможное, чтобы открыть ему глаза. Но стены ваши из железа, господин упраляющий, на ваших стенах зрачки из никеля. Они истощили мои руки насекомого, мои маленькие руки-лягушки французской женщины. Разные голоса. Очаровательна! Безумна? Очаровательна! Безумна, но очаровательна. Управляющий. Господа, будьте любезны, вернитесь в свои номера. Могу ли я рассчитывать на вашу скромность? Я сам крайне огорчен скандалом. К счастью, он исчерпан. Все хорошо, что хорошо кончается, не правда ли, господа? Доброй ночи, сударыни. Жильцы неспешно расходятся. (Полицейским). Разберитесь с нею. Надеюсь, больше не будет никаких историй. Мне ничего не надо. Пусть меня оставят в покое. Спокойной ночи. (Выходит.) Первый Полицейский. Госпожа Леа, будьте любезны, пройдемте с нами. Второй Полицейский. Пройдемте с нами. Леа. Господа полицейские! (Указывая на дверь.) Посмотрите на эту дверь. Первый Полицейский. Ну, и дальше что? Второй Полицейский. Я ее вижу. Леа. Она сейчас откроется. Нужно, чтобы она открылась. Первый Полицейский. Действительно, нужно, чтобы она открылась. Я сам и собираюсь ее открыть. Леа (печально). Не беспокойтесь, господин Полицейский. Она прекрасно откроется сама собой. Дверь открывается сама. Известно ли вам, что можно сделать словом? Полицейские (вместе). Что можно сделать словом? Леа. Вы увидите. Скажите: ”Свет”. Полицейские (вместе). Свет. Леа (загадочно). Вы последовали за светом. Ничто здесь не шелохнулось. Со светом все в порядке. Он обходится сам. Полицейские пожимают плечами. А теперь скажите: ”ночь”. Полицейские (вместе). Не будем ей противоречить. Ночь. Леа. Она ждет вас, как ваши тени ждут, когда вы начнете идти, чтобы следовать за вами. Ночь обходится без нас. Она прекрасно обходится сама. Но я говорю это, я собираюсь сказать, а значит, я несу его в себе, и он явится, как бы вылепленный моей гортанью и разбрызгавшись из моего рта. Патрис! Входит Патрис. Полицейские в ужасе убегают. Ах! Патрис, какое счастье! Они обнимаются и целуются. Патрис. Ты меня больше не ждала? Ты меня еще ждала? Леа. Я совсем тебя не ждала. Но вчера, когда я ела землянику, я сказала себе: ”А увижу ли я когда-нибудь сливки на столе? И Патриса на своем месте?” — и я взяла еще сахару. Патрис. И ты взяла еще сахару. Леа. Ну да. Ах, сколько сахару зря перевели! Патрис. А как там дом? Леа. Он попал в руки электриков. Удар грома. Патрис. Что это за шум? Леа. Это гром. Патрис. Но сегодня свинцовое солнце. Леа. Сегодня праздник Божий. Патрис. Сегодня праздник Божий. Первый ребенок. Господин Патрис, что вы принесли в своих башмаках? Патрис. Слонов под пальмами. Второй ребенок. А этот лев, который смотрит на нас? Патрис. Это, малыш, свобода. Третий ребенок. А этот автомобиль тоже для нас? Патрис. Он небьющийся и вместительный. Первый ребенок. У вас есть для нас какие-нибудь новые запахи? Патрис. Возьмите этих птиц. Второй ребенок. Дайте нам еще что-нибудь. Патрис. Леа, у тебя есть что-нибудь для этих детей? Леа. Дети мои, оставьте своего отца в покое. Дети. Но Патрис не наш отец! Патрис. А кто же ваш отец, дети мои? Первый ребенок. Мой — это конь булочника. Второй ребенок. Мой — это швейная машинка моей матери. Патрис (третьему ребенку). А кто твой? Третий ребенок. Мой отец? Господин Патрис? Скорее уж, это мой сын, который воюет у арабов. У него огромное лицо размером с яблочный пирог и уши великана. У моего сына борода в портфеле и глаза во всех карманах. Говорят, что это оригинально. Но ведь чего только не говорят! Не так ли, господин Патрис? Говорят также, что вы покупаете негритянок, чтобы делать из них кроваво-красное виноградное варенье, а остатки сбывать ювелирам. Меня от таких отвратительных сделок просто тошнит. Мой сын не вернется, когда этому научится. Это добрый друг Леа, не правда ли, дочь моя? Вот что он сказал мне перед своим отъездом: ”Будь счастлив, папашка! Леа — последняя из последних, и Патрис не замедлит разбить ей физиономию террасой дома”. Я ничего не ответил на эти глупости. Леа запретила мне говорить об этом, но она весьма ценит таких ребят, как я. Не так ли, дети мои? Дети (вместе). Да, сударь. Да здравствует отец полковника! Патрис. Ах, сударь! Значит, ваш сын — полковник? Третий ребенок. Мы просто устали повторять. Мой сын — полковник зуавов. Патрис. Ну что ж, милое мое дитя, постройте свои войска и оставьте меня в покое. Третий ребенок. Слушай мою команду! Смирно! Дети строятся. Отец полковника достает из кармана револьвер и расстреливает их в упор. Внесите это в свой охотничий список, господин Патрис. Патрис. О, сын мой, сын мой! Какими же будут наши потомки! Подойдите, чтобы я мог наградить и обнять вас, как полагается. Третий ребенок. А как же иначе, папа; я случайно оказался отцом полковника зуавов, но я всегда есть и буду дитя любви. Удар грома. Патрис. Зачитайте сообщение под эту барабанную дробь. Леа. О мой Господь, ты дал мне груди коровы, даруй же мне сегодня ночной колпак мятежа, ибо Патрис и мой ребенок оба покинули меня. Удар грома. Третий ребенок. Сударыня, поднимитесь. Ваш Патрис ничего не утратил в своих странствиях. Нил пересекает множество областей, а я составлял счастье всего семейства еще до своего совершеннолетия. Поблагодарите своего сына, принимая моего. Если бы Патрис встретил полковника зуавов, он ничего не потерял бы. Его вернули бы вам евнухом, Леа. И у моего отца оказался бы сейчас этот резкий, пронзительный голос, который всегда кажется знакомым, голос, который предвещает гения. Леа. Спасибо, мой маленький. Ты говоришь, как книга. Третий ребенок. Мама, книги не говорят. Патрис. А что они делают, дитя мое? Третий ребенок. Они читают. Удар грома. Патрис. Убирайтесь, эй вы, мошкара. Старичье из карманов. Убирайтесь жужжать. Они раздражают меня, эти дети. Они приводят меня в отчаяние. Леа. Да, их стоит убить. У меня они тоже вот где, выше головы. Патрис. Милая шляпка, этот венец принадлежит и новорожденным, причем у одного уже есть свой сын — полковник зуавов. Но что со мной станется во всей этой истории? И это возвращение, любовь моя? Леа. Ты потолстел, о мой Патрис. Патрис. И это возвращение? Леа. Ах, разве мало я тебя ждала? Патрис. Это возвращение? Леа. С каким нетерпением! Патрис. Правда? И чтобы уж закончить... Леа. Закончить? Но что? Патрис. Чтобы любить друг друга. Леа. Я голодна. Патрис. О, моя дорогая, какие у тебя большие зубы. Леа. Это чтобы лучше укачать тебя, дитя мое. Патрис. Ну хорошо, пойдем спать. Леа. Нет, я хочу, чтобы ты рассказал мне сказку. Патрис. Ну ладно! Расскажу уж тебе одну. Это будет последняя. Жатва фабричных труб проходит в конце ноября. Сначала, чтобы сделать трубы потоньше, их катают по песку. После этой операции они становятся гладкими и блестящими. Одни, предназначенные для размножения, размещаются справа, другие — слева. Эти последние делятся на две группы. Первая предназначена для вооружения. Из них делают пушки. Другую группу продают с публичных торгов. Стало быть, эти последние расходятся в разные стороны. Но, проходя из рук в руки, они постепенно стираются и вскоре уже вообще ничего не остается от этих фабричных труб. Остаются только сами фабрики и пушки. Тогда пушки нацеливают на фабрики. Каждой даме, которая об этом попросит, выдают по пушке, и в конце концов больше не остается ни одной пушки. Леа. А что же они сделали, о мой Патрис, со всеми этими пушками? Патрис. Милая, хочешь — верь, хочешь — не верь, но они их съели. Леа. Неправда. Входит Автор. Автор. Эй! Патрис! Леа. Кто вы? Патрис. Это Автор. Автор. Я вам нужен? Патрис. Нет, спасибо. Автор (протягивая ему револьвер). Вот, возьмите, это необходимо. Патрис. Вы правы. (Стреляет в автора.) Автор. Бесполезно, мой дорогой Патрис! Эти пули меня не задевают. А жаль! Патрис. Ну, тогда оставьте себе и эту штуку. Мне нечего с ней делать. Автор. Прошу вас. Если вы не хотите сделать это для меня, сделайте это в интересах драмы, которую вы разыгрываете. Уверяю вас, что последний Выстрел совершенно необходим для развязки. Патрис. Вы так думаете? Автор. Я в этом уверен. Патрис. Тогда я послушаюсь. До свидания, сударь. Автор. Прощайте, Патрис. Леа. Эй, послушайте, автор! Автор. Сударыня? Леа. А мне вы ничего не дадите? Автор. Это справедливо. Вот, возьмите. (Дает ей второй револьвер.) Леа. Ну он-то по крайней мере заряжен? (Патрису.) Я уверена, что ты не проверил у своего барабан. Автор. Не волнуйтесь, оба они надлежащим образом укомплектованы. Леа (Патрису). Ты не находишь, что в этом господине есть что-то от Довика? Патрис. В этом господине есть все, что ему необходимо. Довольно же, Леа. Автор. Будьте снисходительны, Патрис. Леа — женщина. Патрис. Что вы говорите? Автор. Я говорю: Леа — женщина. Патрис. Но я тоже женщина. Что вы скажете на это? Автор. Вот мой ответ: мне это известно еще лучше, чем вам, но я не считаю, что вы достигли в этом совершенства. Патрис. Видите, какая у меня белая кожа. Автор. Это еще ничего не доказывает. Патрис. Это и в самом деле ничего не доказывало бы, не будь на свете вечных снегов. Соблаговолите узнать, господин автор, что вечные снега научили меня ясно видеть. Правда, горы меня немного смущали. Но знаете, что я сделал с горами? Автор. Что же вы сделали с горами? Патрис. Я сделал из них людей. Автор. Ваши слова делают все невозможным, друг мой. Патрис. Ну что ж, создайте театр без слов. Автор. Но сударь, а разве я когда-либо собирался поступить иначе? Патрис. Да, но вы вложили мне в уста слова любви. Автор. Надо было их выплюнуть. Патрис. Я пробовал, но они превращались то в Выстрелы, то в головокружения. Автор. Я же здесь напрасно. Жизнь так устроена. Патрис. Потому оставьте жизнь в покое и зачинайте в своем мозгу. Автор. Не премину. Патрис. Когда ваш мозг разродится, сохраните мозг-малютку и для меня. Автор. Можете на меня рассчитывать. Патрис. Я бы вполне без него обошелся, но это развлечет малыша Леа. Автор. Вы больше ничего не хотите у меня попросить? Патрис. Ничего. Леа. А можно мне тоже кое-что попросить? Автор. Если вы не слишком привередливы. Леа. Тогда дайте нам парочку миниатюрных мозгов. Один для малыша, другой — для меня. Автор. Для вас? Леа. Да, так у меня окажется три. Автор. Как это? Леа. Мой, мозг Патриса и ваш. Автор (поспешно). Можете на меня рассчитывать, можете на меня рассчитывать. (Патрису, тихо.) Друг мой, один добрый совет: воспользуйтесь той штукой. Речь идет о вашем будущем. (Убегает.) Патрис. Куда вы бежите? Автор. Я собираюсь разродиться. Спокойной ночи. Долгое молчание. Патрис и Леа смотрят друг на друга. Патрис. Ах, Леа! Все равно есть еще любовь. Леа. Любовь, вытертая до нитки, а нитка годится только на веревку, чтобы повеситься. Любовь: тайный труд по стиранию всего. Есть еще ты, Патрис. Патрис. Ну, я... стоит ли об этом говорить. Я — крошечная капля мозга на нити. Есть еще ты, Леа. Леа. Ах, Патрис! Прекрасная архитектура гнева. Я вдоволь напиталась розами: это пахнет цветами. Теперь мне нужны уголь и полотно. Есть еще печаль, Патрис. Патрис. Печаль? Капля кипящего масла, порождающая тело. Изгиб земли — это печаль мира; но язык — это печаль мысли, как ноющая боль в шее — это печаль тела; вот так резким ударом распутываются все самые печальные зацепки жизни. Печаль? Великое порождение. Но есть еще доброта, Леа. Леа. Доброта? Нет, Патрис. Доброта, это приношение на грани возможного, вялая немочь смерти. Жирные щеки и напряженные коленки. Не втягивай меня в это. Фабрика, производящая дрессированных собачек. Но есть еще прощение, Патрис. Патрис. Прощение — как солнце; прощение — как возвращение. Прощение — как бумеранг. Прощение — как множество рождений. Прощение — как времена года. Прощение без всякой обиды. Леа. Есть еще смерть. Патрис. О да, смерть. Но и смерть — как прощение. Как снег на горе. Прощение — как пламя, которое отсечено лезвием ножа. Прощение — как вода, из которой творятся дома. Прощение — как убийство, которым творятся прочие преступления. Прощение — как тайна, благодаря которой творится храм. Прощение — как конь, которым творится удача. Прощение — как старик, из которого творятся облака. Прощение — как ”я”, и этим я создаю виновного. Прощение — как ”ты”, и этим я создаю разъедающую кислоту. Сердце уже красно. Теки же, Леа. Руки на бронзе теней. Сердце уже красно до глубины театра, где кто-то сегодня умрет. Леа. Довольно, Патрис. (Стреляет.) Патрис. Что ты натворила, Леа? Что ты натворила? Ты только что убила какого-то зрителя. Конец пятой картины и третьего акта Конец [1] Пьеса посвящена возлюбленной Витрака, с которой он был связан узами мучительной и необычной любви. Сюзанна, разделявшая убеждения и интересы сюрреалистов, как считается, послужила прототипом главной героини пьесы — Леа. Les mystères de l'amour, 1924. |
