#49. Политика

Николай Старообрядцев Окошко в сталинизм Сталинское время часто ругают. Дескать, жизнь была тяжёлая — ничего не достать. На самом деле достать можно было всё что угодно. Ломоть хлеба, стакан молока, кусок мяса. Что ещё нужно? И самое главное — совершенно бесплатно. В этом ведь и заключалась идея социализма. В каждом городе были сделаны специальные окошки для выдачи всего необходимого. Подходи, проси и получай. Весь вопрос в том, где найти заветное окошко. Вот это нужно было знать. И знание это дано было не всякому, но лишь тем, кто в нём по-настоящему нуждался и был к нему готов. Всё-таки, знание — это сила, а социализм нарождается в обществе людей умных и волевых, имеющих мужество отказаться от сиюминутных прихотей во имя высокого идеала. Уже в наши дни, когда общий упадок сил и одичание нравов заставили отложить построение социализма на неопределённый срок, в России жил один потомственный диссидент по имени Макар Борисович. Всю свою жизнь он посвятил развенчанию сталинизма. Десятилетиями он выступал на радио и в свободной печати с обличительными заявлениями. Вечерами в его квартирке собиралась молодёжь, и при свете ночника, в благоговейной атмосфере Макар Борисович вливал в молодые чуткие души не сказки, но быль о кровавом тиране, сгубившем многие миллионы человеческих жизней. Когда местные мужики, заседавшие в пивной, видели, что к барной стойке подходит Макар Борисович, они улыбались друг другу: — Ну всё, Макар пришёл — Сталину крышка! — Опять достанется на орехи нашему Иосифу Виссарионовичу! — Дядюшке Джо капут! — Допрыгался Джугашвили. Зря он Макару дорогу перешёл. Теперь кранты ему! — Кобе каюк, — подначивал бармен, ставя на стойку кружку пива и рюмку водки — ежедневную норму Макара Борисовича. Макар Борисович, как человек интеллигентный и рефлексирующий, а прежде всего самолюбивый и мнительный, чувствовал, что мужики над делом его жизни немножко подтрунивают. Пусть его и слушают, но больше от любви к застольным речам, не имеющим никакого значения за порогом питейного заведения. Но не был бы он истинным диссидентом, если бы отступил от своей темы. Он прекрасно понимал, что окружающие его люди выросли в атмосфере замалчивания позорных исторических фактов. Они духовно неразвиты и неспособны прямо смотреть правде в глаза. Такими их воспитала система пропаганды античеловеческого государства, и корни её уходили в сырые сталинские застенки. Но вода точит камень. Ежедневной своей проповедью Макар Борисович по капле просвещал заблудшие души, опутанные чугунными цепями сталинского наваждения. Силы его многократно увеличивала почти тайная, но крайне интенсивная работа, которую он вёл с неослабевающим энтузиазмом уже много лет. Макар Борисович писал многотомный всеобъемлющий трактат, опираясь только на строжайше выверенные и тщательнейше взвешенные факты. Итогом должно было стать окончательное и бесповоротное уничтожение сталинизма. — Разобрать Сталина на атомы и развеять по ветру. Всего-то делов, — говоря так, Макар Борисович ставил опорожнённую кружку на стол, гордым взором триумфатора обводил случайных собутыльников и уходил восвояси. Регулярным собутыльникам о своей тайне он предпочитал не рассказывать, не желая упустить эффект разорвавшейся бомбы. Однажды, работая в городском архиве с документами злополучной эпохи и уже предвкушая окончание многолетнего величественного труда, Макар Борисович вдруг наткнулся на крохотную, почти незаметную статейку в одной истлевшей региональной газете. Там как-то мимоходом, будто о чём-то незначительном и совершенно обыденном, упомянуты были окошки, из которых любой желающий бесплатно мог получить всё, чего бы ни попросил, будь то ломоть хлеба, стакан молока или даже кусок мяса. Ледяной озноб пробежал по скрюченной спине Макара Борисовича. Ему показалось, что из-за стеллажа с книгами бесшумно вышел сталинист в сером плаще, подкрался сзади и воткнул в его тело смазанный ядом кинжал, сделав это с такой проникающей силой, что ножки стула, на котором сидел Макар Борисович, разом подломились. Диссидент закашлялся, как будто окровавленные руки сталинистов вставили ему в горло огромную рыбную кость. Он понял, что бомба, которая уже так скоро должна была взорваться с оглушительным эффектом, теперь даст осечку. Вместо взрыва, сотрясающего сами основы, прозвучит слабый хлопок, достойный лишь снисходительной улыбки. В полной тишине раздался звонкий девичий смех. Он донёсся с улицы. Это студентки, вышедшие на волю из пыльного библиотечного плена, резвились под окнами, чтобы поскорее забыть прочитанное. Макар Борисович почувствовал, что за этим невинным смехом стоит нечто другое — инфернальный хохот, поднимающийся из глубин преисподней. Сам Сталин торжествовал, осмеивая бедного правдолюбивого старика. Поддавшись мимолётному приступу отчаяния, Макар Борисович не выдержал. Он сделал нечто такое, что по его же собственным убеждениям было совершенно непозволительно. К таким грязным приёмам прибегали отъявленные сталинисты, душители свободы и могильщики правды. Но Макар Борисович был не таков. Он служил делу правды всю свою жизнь и, стало быть, мог претендовать на маленькое вознаграждение. Даже не для себя. Для всего человечества. Во имя справедливости и гуманизма. Маленький гнусный факт подрывал прекрасное стройное здание, которое Макар Борисович возводил столько лет, не щадя живота. Сомнительное окошечко, о котором никто не знал, вкрадывалось разрушительной червоточиной в совершенную крепостную стену, которой предназначалось навечно оградить этот мир от яростных демонов сталинизма. Пережив все эти терзания в считанные секунды, почти убитый наповал, но тут же воскрешённый идеей бескорыстного служения, Макар Борисович принял страшное решение. Дождавшись, когда смотритель читального зала отлучится, он тихонько вырвал статью из подшивки газет, скомкал её, незаметно для всех затолкал в рот, пожевал сколько было возможно, чтобы не привлечь постороннего внимания, и проглотил. *** Прошли годы. Фундаментальный трактат Макара Борисовича так и не был опубликован. И сам он как будто исчез. Собрания молодёжи на его квартире прекратились. Смолкли антисталинские разоблачения на радио и в прессе. Даже в пивную он больше не захаживал. Поговаривали, что старика засадили в тюрьму. Один из случайных посетителей пивной сообщил по секрету, что сам он — измученный совестью и решивший покаяться сотрудник компетентных органов, после чего рассказал во всех подробностях о заговоре сталинистов, о незаконном ночном аресте и об ужасающих пытках, которым был подвергнут всем известный поборник правды, а также о невероятной стойкости, с которой тот их принимал, смеясь в лицо истязателям. Было это правдой или нет, никого особенно не интересовало. Как-никак, дело было в пивной. Все и так чувствовали, что без Макара Борисовича призрак Сталина как будто вновь вырвался на свободу и разгуливал по улицам, сея ужас и всеобщее озлобление. Когда реальность мрачнее любых слухов, доказательства никому не нужны — страх и тревога, становясь всеобщими ощущениями, сами свидетельствуют о смысле происходящего. Однако траур по старому диссиденту был преждевременным. Как и радость последователей кровавого тирана, быстро обо всем проведавших и снова почувствовавших себя безнаказанными. Макар Борисович не умер, не был арестован и тем более не изменил своим взглядам. Ему просто пришлось изменить распорядок дня. Несколько оправившись после трагического случая в читальном зале библиотеки, Макар Борисович понял, что изменить своим принципам он имеет право только в одном случае: когда нужно стать ещё твёрже и ещё принципиальнее. Он решил не скрывать факты, а докопаться до истины и разгадать загадку злополучных окошечек — последней опоры жестокого социалистического безумия. Факт — вещь упрямая, но ещё упрямее человек, решивший во что бы то ни стало доискаться до правды. Макар Борисович вывел своё исследование на новый уровень. Теперь почти всё его время уходило на поиск следов хитроумного сталинского изобретения. Квартира диссидента стала напоминать притон помешанного: все стены были завешаны ксерокопиями архивных документов и газетных вырезок. Эта сложнейшая интеллектуальная карта была покрыта паутиной пометок и связей. Пол комнаты был завален картонными папками, газетными подшивками, старыми журналами, записными книжками, пустыми бутылками и засохшими остатками пищи. Макар Борисович мало ел и почти не спал. Подкрепляя свои силы водкой и сигаретами, он настойчиво всматривался в бушующий хаос разрозненных фактов и думал, думал, думал. И вот на излёте одной из многих бессонных ночей случилось именно то, чего Макар Борисович больше всего опасался. Вся его деятельность последних лет была направлена на опровержение самой возможности этого, и всё же это произошло. Следы и гипотезы сошлись в одной точке. Проклятые окошки действительно существовали. Теперь в этом уже нельзя было сомневаться. Хуже всего было то, что одно окошко, похоже, сохранилось и даже продолжало работать, понемногу отравляя Россию дурманом застарелого сталинизма. Макару Борисовичу с большим трудом удалось выяснить, что это последнее окошко расположено на севере страны, на окраине одного захудалого городка. Можно было надеяться, что город, постоянно отравляемый ядами сталинизма, скоро окончательно развалится и дыра в преисподнюю будет надёжно скрыта под завалами. Но Макар Борисович понимал, что права на риск у него нет, так же как и права на ошибку. Современные сталинисты не так свирепы, как прежние. Общими усилиями всего цивилизованного мира их порядочно угомонили. Однако они не дремлют. Они рыщут по России. У них всюду глаза, уши и носы. Они подсматривают, подслушивают и вынюхивают. Если они найдут окошко в первозданный сталинизм раньше Макара Борисовича, они превратят его в свой оплот и бросятся в контратаку. Нужно было скорее во всём удостовериться самому, а потом с помощью всемирных правозащитных организаций надавить на местные органы власти с тем, чтобы замуровать и опечатать вредоносный родник тоталитаризма. Добившись экстренной выплаты от всемирного антисталинского фонда, Макар Борисович взял билет на поезд, купил в кулинарии жареную курицу, упаковал в саквояж блок сигарет и бутылку водки, после чего постоял минутку перед старой фотокарточкой Солженицына и отправился на вокзал. В самом конце своего пути Макар Борисович долго шёл по узкой тропинке вдоль высокого покосившегося забора, с которого тут и там уродливыми ржавыми спиралями свисали нити колючей проволоки. Окраина захолустного городка быстро погружалась в сумрак. Вокруг не было ни души, словно население города было поголовно расстреляно. Где-то вдалеке отчаянно лаяла собака, на свой животный лад воспевая массовые репрессии. Макар Борисович не заметил, как забор сменился столь же покосившейся стеной деревянного барака, потемневшей от времени. Древесина впитала в себя боль десятков тысяч измученных людей. Эта боль разрушала дерево изнутри, хуже чем орды короедов, но гниющий остов продолжал стоять, злобно сопротивляясь самой природе. Измотанному старому диссиденту казалось, что всё это здание держится только на обрывках вылинявших листовок, хаотично налепленных на стену. Пятна грязи, присохшей к листовкам, заменили некогда пестревшие там лживые героические призывы и теперь, напоминая брызги крови, как будто смеялись над ни в чём неповинными людьми, убитыми без суда и следствия. Там, где стена от сырости уже поросла мхом и в темноте казалась сделанной из ржавого железа, Макар Борисович обнаружил то, что искал. Крохотное окошко, в которое едва просунешь и голову, было вырезано в стене примерно в метре над землёй. — Чтобы кланялись, — догадался Макар Борисович, в совершенстве изучивший деспотические повадки сталинистов. Окошко было заперто изнутри деревянной дверцей. Это вселило в сердце старика тревогу. — Уж не опоздал ли? — спросил он сам себя вслух, имея в виду не только поздний час, но и вообще неумолимый ход исторического процесса, интенсивность которого всегда так мешает взыскательному научному наблюдению. Однако Макар Борисович был не из тех, кто легко сдаётся. Он сжал кулак и крепко, настойчиво постучал. Он знал, что только такой язык понимают там» — в тёмном царстве звериной жестокости, лютой ненависти, изощрённого насилия и дьявольской лжи. Окошко открылось почти сразу. Внутри барака было ещё темнее, чем снаружи, так что Макар Борисович не мог ничего рассмотреть. Изнутри протянулась человеческая рука, державшая простое фаянсовое блюдце, на котором лежал ломоть ржаного хлеба. Посомневавшись лишь мгновение, Макар Борисович схватил хлеб, после чего рука исчезла, а дверца захлопнулась. Диссидент внимательно осмотрел подношение. — На подкуп не похоже, — была его первая мысль. — Слишком мало. Он отломил кусочек и попробовал. — Не чёрствый, — анализировал он. — Даже мягкий. Однако же и не французский багет. Пожевав хлеб, Макар Борисович не стал его глотать. Он и не думал, что его хотят отравить, но сразу уловил идеологическую подоплёку происходящего. Сплюнув прожёванное и туда же бросив остаток, он сделал заключение: — Хлеб испечён руками политзаключённых. Не удивлюсь, если в муку был добавлен пепел из лагерных крематориев. Церемониться было некогда, так что Макар Борисович снова постучал в окошко. На этот раз на блюдце был стакан молока. — Стакан гранёный, — подметил характерную деталь намётанный глаз диссидента. — Довольно жирное, не разбавлено, — пригубив, он почмокал губами. — Но в Швейцарии пожирнее будет. Сплюнув и туда же вылив остальное, он поставил стакан на землю возле стены и вынес напитку приговор: — Сколько ни в чём неповинных людей нужно было сгноить в колхозах, чтобы тощая корова смогла выдавить из себя этот стакан молока? На третий стук из окошка показался крупный кусок сырого мяса, который Макару Борисовичу пришлось принять прямо в руки. Он стал разрывать мясо пальцами, почти прижимая его к лицу. Выпучив глаза, он жадно всматривался в сырую плоть, потому что предвкушал найти там червей — верный признак гнилой сущности кровавого режима. Но червей не было. Мясо было чистым и свежим, словно его только что вырезали из туши, ещё не остывшей после убийства. Мясо такого качества — не такая уж редкость для Европы, но всё же совсем не тот продукт, который там стали бы раздавать налево и направо даже по выгодной стоимости. Макар Борисович заставил самого себя признать этот факт. И тут его осенило: — Идейной основой сталинизма всегда был антисемитизм, — возликовал прозорливый старик. — Следовательно, это свинина! Дойдя до ключевого звена логической цепочки, Макар Борисович понял, что остальное уже дело техники, мелкая силлогистика, не достойная трудов крупного учёного. Сталин и евреи — тема большая и благодарная. Как говорят в кухмистерских: нажористая. Однако по ней уже собран огромнейший материал, и сам производственный процесс прекрасно налажен. Сейчас же решается задача редкая и безотлагательная. Решив так, диссидент кинул истерзанный кусок мяса на землю и растоптал его ботинком — с таким же отвращением, с каким растоптал бы самого Сталина, если бы душа красного душегуба переселилась в приличествующее ей тело ядовитого паука. Глядя на плоды своих рук, смешавшиеся под его ногами в уродливое грязное месиво, вполне передающее вневременную суть сталинского владычества, Макар Борисович почувствовал, что какую бы загадку ни загадал ему этот сатанинский сфинкс с кавказскими усами, он решит её с лёгкостью мартышки, разбивающей острым камнем кокосовый орех. Годы работы над великим трактатом не прошли впустую. Он видел сталинизм насквозь и знал наизусть все его дьявольские ухищрения. В порыве бранного вдохновения диссидент снова забарабанил кулаком в окошко, чувствуя, что каждый его удар с нарастающей силой потрясает истлевшие основы советской деспотии. Ему даже представилось, как он, собрав в себе всю боль и обиду миллионов репрессированных, раздробляет кулаком, окаменевшим от справедливой ярости, череп самого Сталина, скелет которого, возбуждаемый ко злу тёмными чарами Антихриста, медленно выползает из растревоженной могилы. Дверца окошка отворилась. Макар Борисович развеселился и уже потирал ладони в предвкушении, что вот-вот на его критический анализ будет подано новое угощение, которое после короткого и точного вердикта будет втоптано в грязь. Однако же ничего не происходило. Макару Борисовичу это не понравилось. Он ещё не в полной мере насладился своим триумфом. Приготовившись требовать и угрожать, используя обширный арсенал крепких лагерных выражений, изученных им по самым компетентным монографиям, Макар Борисович сам полез в окошко. Но просвет рамы был так мал, что в него вошло только пышущее гневом лицо диссидента. Когда голова Макара Борисовича протиснулась в окошко насколько это было возможно, так что уши его плотно сжало широкой рамой, какая-то рука, вероятно, та же самая, что до этого выдавала угощения, сжалась в стальной кулак и нанесла прямо в лицо диссидента такой удар, что голова его выскочила назад словно пробка из бутылки шампанского. Макар Борисович повалился навзничь оглушённый. Придя в себя, он попытался открыть глаза. Перед его взором ослепительно вспыхивали сплетающиеся сети тончайших линий, окружённых мириадами светящихся точек, будто спирали колючих проволок спустились с забора и теперь влезали в его глаза, чтобы опутать и задушить мозг. Выносить это не было никаких сил. Веки Макара Борисовича мгновенно налились тяжестью и смыкались. И всё же, перед тем, как сомкнуть очи, он успел заметить, что с той стороны сверкающей ряби на него направлен взгляд. Он сразу узнал его. Это был Сталин. Сталин был жив. Долгие годы, меняя обличия, он прятался от посторонних глаз в покосившемся бараке. Сталин прятался в хлебе, в молоке, в сыром мясе. Но никому не хватало ума и терпения, чтобы продумать связь этих трёх элементов и обнаружить логовище тирана. Понемногу, мелкими подачками Сталин подкармливал воспоминания о себе, чтобы однажды, накопив силы, выйти из укрытия, быть узнанным и вновь взять в свои руки власть над половиной земного шара. Теперь, когда элементы соединились, он вырвался на волю. Макару Борисовичу стало страшно, что Сталин, которого он только что нечаянно освободил, плюнет ему в глаза, дабы выказать презрение не только лично, но и всему диссидентскому движению. Желая хоть как-то защититься от позора, Макар Борисович начал машинально шарить рукой подле себя. Нащупав растерзанный кусок мяса, валявшийся в грязи, он схватил его и положил себе на лицо. Влажное и немного прохладное мясо подействовало успокаивающе. Его обильные соки потекли в рот диссидента, и он почувствовал вкус молока и крови. Он жадно присосался старческими губами к растерзанной плоти и стал всасывать в себя её живоносную влагу, с каждой каплей обращая свою боль в неизведанное доселе блаженство. Он впитывал мудрость и молодость мяса, взамен отдавая ему дряхлость и убожество своих идеалов. — Все мы ищем только одного, — истекала смыслом его обновлённая плоть, белая, как колхозное молоко, и крепкая, как колючая проволока. — Все мы ищем Сталина. Иного Сталина. Истинного Сталина. Доброго Сталина. Светлого Сталина. Святого Сталина. Не жестокого и властного отца, не тирана и не хозяина, но ласковую кормящую мать. Реки смерти стекаются к Сталину. Останавливает их Сталин. Выпивает их Сталин. И обращает их в сладкие соки вечности. Сталин — великая матерь мира, вскармливающая само время. Обретение этой истины, столь сильное и столь неожиданное, принесло Макару Борисовичу долгожданный покой. Всем своим обновлённым и окрепшим естеством, вибрирующим от неземного восторга, он почувствовал, что его трактат закончен. Ложь о Сталине погибла, а истина о нём стала плотью. Он не знал более, жив ли он ещё или уже мёртв. Но теперь это не имело никакого значения.