|
|
Странная жизнь Ги Дебора Не столь важно, что говорится время от времени о Ги Деборе. Дискуссии о нем успели размножиться, стать небеспристрастными, противоречивыми; и это лишь начало, рассуждения и биографии следуют одна за другой, взбудораженные и запутавшиеся современники все более поражаются, что не придали значения этому странному голосу, возвещающему об иной форме бытия. Мы много судачим о его нраве, детстве, похождениях, о палитре мая 68-го, ее диковатой и меланхолической композиции, о его пристрастии к выпивке, образованности, мегаломании, друзьях и недругах, надломах и самоубийстве. Как обычно, реальная История останется вдалеке от этих соображений. Однако терпение: Дебора все больше публикуют (и для кого-то это небезосновательный повод беспокоиться и сетовать), что, конечно, еще не говорит о том, что больше читают. Ведь, по правде говоря, прежде чем его прочесть, необходимо научиться жизни определенного фасона. Жизни как у него? Ну нет, ни в коем случае. Опыт совершенной свободы редок и, тем не менее, многолик. Чтобы его оценить, лучше быть искателем приключений или поэтом, нежели журналистом или университетским преподавателем. «Человек определяется тем, что он на практике понимает под поэзией; стало быть, что его удовлетворяет под этим именем (здесь Гегель говорит: “По тому, чем довольствуется дух, можно судить о величине его потери”[1])». Письма, которые начали появляться в печати, открывают нам определенное количество новых деталей. Парадоксально, но никто не работал так, как автор знаменитой записки «Никогда не работайте!». Это была чудна́я работа: подрывная деятельность на полной ставке с ее корреспонденцией, поездками, уловками, прениями, обменами. Самый передовой авангард, перемешанный с уроками прошлого (в частности, взятыми у сюрреализма). Что в этих письмах поражает новых сообщников больше всего? Скорость. Следовало действовать быстро: разоблачать лживый мир искусства и приобщать к этому художников, налаживать международные контакты, привлекать архитекторов, урбанистов, социологов, ставить их в чрезвычайное положение. Бунт 20-х годов забыт и обуздан и современным капитализмом, и сталинским тоталитаризмом. Но есть еще порох в пороховницах, и есть еще смысл перехватить эстафету в борьбе с «идиотизмом торговли псевдо-эксперментальным искусством» или «старинной светскостью художников» (которая восстает в наши дни с новой силой, не правда ли?). Врагом признавался арт-трафик, и атаковать его следовало под таким углом, чтобы разоблачить все общество в целом. Темная эпоха конца 50-х, Франция воюет с Алжиром: «Надежды на демократию в наши дни скудны. И время не играет нам на руку». Угроза фашизма, разлад в стане левых, полицейский надзор и это остроумное замечание: «Не будучи провозглашенным, Ситуационистский Интернационал не мог бы быть официально расформирован». Левачество или ультралевачество своего времени? «Эти люди — поразительные механицисты. Увриеристы: марксизма здесь так мало, насколько это возможно. Их идеи оборачиваются в религиозные: пролетариат — их скрытый Господь. Их пути неисповедимы, интеллектуалам следует смиряться и выжидать. Но как, в таком случае, они поймут, что пламя уже в доме?» Дебор обладал политической трезвостью в той же мере, насколько его обуревали поэтические страсти (Лотреамон, Краван). Строгость и игра: «Задача состоит в коллективном действии свободных индивидов, объединенных исключительно вследствие и ради осуществления реальной свободы творца». Решительная и радикально настроенная группа, практикующая одновременно девиации и открытость, способна трансформировать жизнь. Позже, в фильме «In girum…», Дебор скажет: «Способы опрокинуть мировой порядок мы искали не в книгах, но блуждая. Это был долгий путь, где ничто не напоминало виденное накануне, нигде не завершающийся». Можно представить себе, как встряхивал такой практический подход псевдореволюционное руководство с его казенным языком. Поэзия: да, но в жизни. И снова настигают те же тревоги — серийное производство лирики и декоративного искусства. Короче говоря, система объяла все, переполняясь ложью. Опять та же шутка: отчуждение труда перекидывается на искусство. Ответ более жесткий: долой популизм, долой мизерабилизм, даешь непрекращающиеся веселье и насмешки, выливающиеся, интеллигентно и артистично, в разного рода излишества. Не только свобода, но и роскошь: «Я не знаю, пришли ли мы к какому-нибудь согласию относительно понятия роскоши, которое я, со своей стороны, отнюдь не отвергаю. Я полагаю, что нужно способствовать созданию революционного концепта роскоши, которая будет врагом и лживой роскоши прошлого, и ее отсутствия (комфортная и функциональная пустота домов и жизни)». В 1960-м Дебор заметил (оставалось еще восемь лет до того, как бросить вызов небесам): «Хотя, по большому счету, мы продолжаем вести полуподпольное существование — все еще наталкиваясь на неимоверную, но, как нам кажется, почетную враждебность, можно утверждать, что наши возможности значительно возросли». «Сейчас мы участвуем в организации долгой распри». «Необходимо представить себе и подвергнуть критике грядущую жизнь». «Те, кто на наших глазах делал много шума, совершенно остепенились, причем самым нелепым, иногда омерзительным образом. Ни свобода, ни ум не даются раз и навсегда. Симулякры же их неизбежно окажутся еще более хрупкими, они будут разлагаться в соответствии с принятой модой». Более сорока лет назад написаны эти строки. Но так уж они устарели? Тем, кто участвовал в смутные времена в создании «In girum…», особенно запомнился голос, наложенный на череду экранных образов. В нем была сила и дерзость: большая поэзия. Некоторые долго продержавшиеся под гипнозом не боялись ставить его в один ряд с Боссюэ, Ариосто, Ли Бо, Данте, Музилем, Паскалем, Омаром Хайямом, Библией, Гегелем. И речь шла не о цитатах, а о реальных доводах! Невероятная претенциозность! Эстетический и нравственный прорыв Дебора в «Полном кинематографическом собрании», одной из самых красивых книг XX в., состоит в ее вызове чудовищной индустрии спячки. Мрачная шутливость приговоров, вынесенных кинопублике и «утомленным служителям пустоты». Возмутительная беззастенчивость с точки зрения всех устоев: «Я горжусь, что сделал фильм кое-как, и мне нравится, что на него жалуются те, кто всю свою жизнь живет кое-как». Панегирик «легкой кавалерии», вступившей в войну с целым миром. Интенсивная медитация на водах времен и пламени желаний. Безупречная автобиография, в особенности здесь: «Уже долгое время я веду существование темное и неуловимое». Те, кого не трогает это произведение, не способны чувствовать, и точка. Их последующие реплики об искусстве и литературе не имеют никакого значения. Это, в лучшем случае, «обдуренные невежды, которые мнят себя компетентными, модернизированные безграмотные» и прочие действующие лица Спектакля. Речь уже не о некой «теории»; никаких семинаров, дебатов, выставок, тезисов, вернисажей: «Эпоха настоящего не может быть частью теории; это прежде всего игра, война, путешествие». Дебор был великим поэтом-метафизиком в аду общества, где поэтов быть не может, и потому он и по сей день остается революционером: «Те, кто однажды справятся лучше, свободно выскажутся на сей счет, и их слова не останутся незамеченными». [1] Перевод Г. Шпета. Первая публикация в газете «Le Monde» (15.10.1999). |
