|
|
Молодежный нонконформизм в ядовитом пятне свободы Многие знают о подростковых бандах 1980-х, субкультурных разногласиях, которые на излете советского безвременья ломали юное общество по меридиану лояльности — условные любера (патриотичная архаика) против неформалов (новомодные западники). Чуть меньше известно о том, что еще до массового распространения в России неформалов, условные любера, то есть агрессивная молодежь рабочих кварталов, точно так же объединялись в банды и конкурировали друг с другом по территориальному признаку. Всплеск молодежной преступности в крупных российских городах приходится на 1970-е годы. Прочитав роман Эдуарда Лимонова «Подросток Савенко», можно узнать, что кровавое противостояние шпаны из разных районов присутствовало уже в 50-е, на которые пришлась юность писателя. Суровые нравы, беспокойное обаяние силы и полный запрет на проявление чувств. Разумеется, все это существовало и раньше, но в то время у подобных взаимоотношений в юношеской среде имелись очевидные основания: война, революция, разгул бандитизма. Начиная со второй половины 1950-х все это отходит на задний план, рассыпается в качестве объяснения. Советское руководство отчаянно борется со взрослой преступностью и добивается колоссальных результатов. Спустя десять-пятнадцать лет после окончания Великой отечественной войны, организованная преступность в стране практически полностью ликвидирована. Остаются только мелкие урки, бессмысленно перебирающиеся из одной тюрьмы в другую, но их протест против советского образа жизни настолько беспомощен, а образ настолько карикатурен, что в молодежной среде они никого не увлекают. Параллельно с разгромом организованной преступности либерализируется репрессивная машина в отношении подростков. Советский проект делает ставку на положительный пример пионерии и комсомола, которые, однако, увлекают не всех — остаток оседает на другом полюсе силы и формирует шпану. Сама собой создается ситуация благоприятная для подросткового бунта. Карательная государственная система беззуба (она ориентирована на взрослых), а взрослый преступный мир ликвидирован. Отстраняясь от полюса официоза (пионерии, комсомола), выпадая из его пропагандистского поля, молодежь попадает на никем не занятую территорию, где вольна делать все, что ей заблагорассудится. Настораживает реализация этой внезапной свободы (а это именно свобода). Подобный эффект описывает Уильям Голдинг в романе «Повелитель мух» — свобода сводится лишь к выбору противостоящей силы, чтобы дисциплинированно соответствовать предписаниям избранной банды. Но как бы не было регламентировано поведение шпаны, какой бы сеткой гласных и негласных запретов оно не покрывалось, выпадение из пропагандистского поля государства видится как движение к свободе. Оседлав параболу восхождения и увядания советского проекта, юные хулиганы выцарапали себе островок свободы, избавленный от любого назидания. Здесь до них не мог дотянуться никто: ни репрессивная машина, у которой не было полномочий, ни пропагандистская, у которой не осталось запала, ни родительская, лишенная вообще какого бы то ни было влияния. Свобода молодости началась в верхнем экстремуме советского господства и крепла по мере дряхления государства. Когда СССР окончательно распался, свобода ядовитым пятном расползлась по всему обществу, которое довольно быстро к ней приспособилось и наспех соорудило для себя новое оголовье. Свобода снова превратилась в риторическое понятие, его используют только легкомысленные поэты и политические маргиналы. А молодежь, увы, полностью выветрилась из общественной жизни. Единственное, как она еще проявляется — своими самоубийствами в соцсетях. Вероятно, будущий островок свободы всплывет именно там — на стыке виртуальности и суицида. |
