|
|
Мертвая королева ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА Ферранте, король Португалии, 70 лет Принц дон Педро, его сын, 26 лет Эгас Коэльо, первый министр Альваро Гонсалес, советник Дон Кристобаль, бывший гувернер принца, старик Адмирал флота и Повелитель морей Дино дель Моро, королевский паж Дон Эдуардо, личный секретарь короля, старик Дон Мануэль Окайо Инфант Наваррский Капитан Баталья Два королевских пажа Лейтенант Мартинс Инес де Кастро, 26 лет Инфанта Наваррская, донья Бланка, 17 лет Три придворные дамы инфанты Офицеры, солдаты, придворные и др. В Португалии, в старину. Антракт предполагается только между вторым и третьим актами. АКТ ПЕРВЫЙ
КАРТИНА ПЕРВАЯ Зала королевского дворца в Старом Монтеморе Король Ферранте, инфанта, инфант, дон Кристобаль, три придворные дамы инфанты, несколько грандов Сцена первая Инфанта. Я взываю к вам, взываю к вам, сеньор! Я взываю к вам и взываю к Богу. В сердце мое вонзили меч. С каждым шагом рана становится глубже. Первая дама (шепнет двум другим). Бедная! Посмотрите, как она страдает! Вторая дама. Господь замесил изрядно гордости в эту глину! И меч попал в самую гордость! О! Как она страдает! Третья дама. Ах! Ведь она из Наварры! Инфанта. Сеньор, вы прибыли в мою Наварру (да хранит ее Господь!) для переговоров с королем, моим отцом, о делах ваших королевств. Вы увидали меня, говорили со мной и уверовали, что альянс между нашими коронами посредством брака между принцем, вашим сыном, и мной может послужить к великому благу обеих держав и всего христианского мира. И вы, короли, уговорились о моем путешествии в Португалию, в сопровождении моего брата, инфанта, вскоре по вашем возвращении. Мы прибыли, и нас встретили с почестями. Холодность принца не удивила меня и не опечалила. Я смотрела вдаль. За фигурою принца мне виделась моя миссия. Но проходят три дня. И сегодня утром дон Педро, оставшись со мной наедине, делает мне признание. Он говорит, что узнал о ваших намерениях только по вашем возвращении из Наварры, когда было уже слишком поздно отменять наш приезд. Он мне объявляет, что его сердце навеки отдано некой даме, вашей подданной, донье Инес де Кастро, и наш с ним союз невозможен. Думаю, если бы я его не удержала, он поведал бы мне о своих сердечных делах со всеми подробностями: как часто люди, страдающие любовным расстройством, одержимы фантазией, что все вокруг восхищаются ими и завидуют им. Что же? Меня вызвали, как служанку, только для того, чтобы выказать мне презрение и вышвырнуть вон? Я задыхаюсь, когда думаю об этом. Известно ли вам, сеньор, что у нас в Наварре от унижения умирают? У дона Гусмана Бланко, которому король Санчо, мой дед, сделал внушение, случилась горячка, он слег и через месяц преставился. Когда отец Марторель, духовник моего отца, был отрешен от должности, его так и обметало сыпью с ног до головы. Скончался в три дня. И если бы не мои молодость и сила, сеньор, я тоже умерла бы от оскорбления, нанесенного мне принцем. Первая дама. Умереть от оскорбленной гордости — такая смерть очень подходит нашей инфанте! Вторая дама. Она все время распинает себя на своей гордости — кровь так и хлещет во все стороны! Третья дама. Ах! Ведь она из Наварры, наша инфанта! Инфант Наваррский. Я предоставил говорить инфанте. Она очень разумна и весьма сдержанна. Добавлю только, что мы — как дерево, с которого грубо сорван листок. Всего один листок, но вздрагивает все дерево. От тяжкого оскорбления, нанесенного инфанте, содрогается вся Наварра. Только из чувства искреннего уважения и любви к вашему величеству мы вынуждены пребывать в оцепенении, опасаясь дать волю нашему гневу. Ферранте. Если я, король, говорю вам, что понимаю вашу боль, и ваша боль при этом не утихает, вы меня оскорбляете не менее. Ваше горе — оно и мое горе, и иначе сказать я не могу. Когда я вернулся из Наварры и объявил принцу мои намерения, я сразу понял, что нанес ему удар. Но я увидел тут простую боязнь принять решение, взять на себя ответственность, которой он всегда страшился. Имя доньи Инес де Кастро не произносилось. Он скрыл от меня причину своего упрямства. Но он бросает ее в лицо вам, с неучтивостью, потрясшей меня до глубины души. Инфанта. Я оскорблена не как женщина, но как Инфанта. Что мне принц! Ферранте (дону Мануэлю Окайо). Дон Мануэль, предупредите принца и введите его ко мне, как только ее высочество нас покинет. Инфанта. Сеньор, позвольте мне теперь же вернуться в мою страну. В мою страну, где меня никто никогда не оскорблял. Я люблю Наварру. Восточный ветер, несущий снежный туман из моей страны, мне куда милее благоухания португальских зефиров и апельсиновых рощ. Ветер из моей Наварры... Ферранте. Вернуться! Сколько мы потеряем! И сколько потеряете вы! Инфанта. Уж лучше потерять, чем сносить оскорбления. Первая дама. Живя в Наварре, инфанта никогда так пылко не любила наваррцев! Вторая дама. Не любила ни холод, ни снежный туман. Третья дама. Какая чудесная перемена в пользу нашей Наварры! Ферранте. Помилуйте, инфанта, останьтесь хотя бы на несколько дней! Я поговорю с принцем. Его безумие может пройти. Инфанта. Когда б Господь намеревался даровать мне небо, но медлил, я кинулась бы в преисподнюю, лишь бы не дожидаться его щедрот. Ферранте. Я вижу, вам нравится страдать. Инфанта. Мне нравится то страдание, которое выбираю я сама. И потом, Наварра — суровая земля. Наваррские быки — самые крепконогие во всей Испании, они привыкли ступать по щебню... Ферранте. Но останьтесь до конца праздников в честь ваших высочеств. Если дон Педро будет упорствовать, удерживать вас не стану. Но так мы избежим хотя бы огласки. Инфанта. Я задышу полной грудью только с той минуты, когда наши корабли двинутся к северу. Ферранте. И разве вам так тяжело хоть ненадолго спрятать вашу боль? Инфанта. Мне? Тяжело? Первая дама. Вы только посмотрите, как она вскидывает голову, о, эта порывистость хищной птицы! Вторая дама. Ах, маленькая гордячка! Третья дама. Слава Богу! Недаром она из Наварры! Ферранте. Неужто не под силу вам на время укротить свою природу? Инфанта. Что не под силу мне? Ферранте. Долго терпеть и не давать воли своему истинному нраву! Как тяжко! Но как достойно похвалы! Вы столь же сильны, сколь благородны. Я слышу дона Педро: ему предстоит разговор со мной. Возможно, уже сегодня все разрешится. Долгих вам лет, о, моя юная принцесса! Ваша пылкая непримиримость вознеслась подобно морской волне. Вместе с нею вознеслись и мы — благодаря вам, инфанта! Инфанта. Пожелайте мне лучше бессмертия, чтобы мне хватило времени совершить все великие дела, на какие я способна и которые в этот миг повергают меня в дрожь. Ферранте. Вы будете жить долго, и время смоет ваш позор. Нам кажется, досада и гнев убьют нас, но ничто не забывается так скоро, как оскорбление. Инфанта. Если Богу будет угодно, да, если ему будет угодно, меня излечат мои великие дела. Только ими будет смыт мой позор. Сцена вторая Король, дон Мануэль Окайо Ферранте. Где принц? Дон Мануэль. Ждет указаний вашего величества. Ферранте. Пусть подождет еще немного, мой гнев должен остудиться. Я, верно, бледен? Мое сердце никогда, даже в самый разгар сражений, не сбивалось с королевского ритма, а теперь оно не подчиняется мне и колотится, как петух, которому сворачивают шею. А душа — та и вовсе ушла в пятки. Дон Мануэль. Самый страшный гнев отца на сына нежнее самой нежной сыновней ласки. Ферранте. Мне стыдно. Я не хочу, чтобы мой сын узнал, какую власть имеет над отцом: она гораздо больше власти, какую надо мной имел мой злейший враг. Но чему же я удивляюсь? Ведь он — деяние мое, а все наши деяния нас подчиняют рано или поздно. Зачем, зачем я произвел его на свет? Зачем я должен с ним считаться, зачем из-за него страдать я должен, ведь я его нисколько не люблю? Дон Мануэль. О, Ферранте Великодушный... Ферранте. Молчите. Не знаю, почему, но всякий раз, когда внимаю лести, меня волна печали накрывает... Когда мне льстят, я чую дух могильный. Дон Мануэль. Тогда мое почтенье будет немо... Ферранте. В день Страшного суда избегнут приговора те, кто промолчит. Введите принца. Я не знаю никогда, о чем с ним говорить. Но нет, сегодня знаю. Сцена третья Ферранте, Педро Ферранте. Инфанта поведала мне чудовищные слова, что вы сказали ей. Теперь послушайте меня. Я пресыщен моею властью, моим двором, моим народом. Однако есть кое-кто, кем я и вовсе сыт по горло: это вы, Педро. Уже тринадцать лет я вами сыт по горло. Признаюсь, в младенчестве вы были мне вовсе безразличны. Но с пяти до тринадцати вы были предметом моей нежной любви. Матушка ваша, королева, умерла совсем юной. Ваш старший брат с годами ослаб умом, и был пострижен. Мне оставались только вы. В тринадцать вы блистали: в тринадцать лет вы были милы, любезны, тонки и умны, как никогда впоследствии; то был последний всполох солнца на закате; однако, есть различие: наутро солнце взойдет опять; детская же одаренность, единожды угаснув, не вернется никогда. Часто говорят, что бабочка появляется из гусеницы; у людей наоборот: гусеница — это бывшая бабочка. Ваш гений угас, когда вам было четырнадцать; вы превратились в грубоватого юнца, который звезд с неба не хватал. Раньше-то, прости меня, Господи, я иногда чуть не ревновал вас к вашему гувернеру; ревновал, замечая серьезность, с какой вы слушали этого старого болвана, дона Кристобаля, тогда как моим словам внимали весьма равнодушно. Я думал тогда: "Из-за государственных дел я должен пожертвовать моим ребенком: мне некогда им заниматься". Но вам исполнилось четырнадцать, и меня стало вполне устраивать, что ваш гувернер избавляет меня от вас. Я уже не искал общения с вами — я избегал его. Сегодня вам двадцать шесть, и вот уже тринадцать лет мне не о чем с вами говорить. Педро. Отец... Ферранте. Когда я был молод, слово "отец" приводило меня в трепет. Мне казалось — я сейчас не говорю ни о какой политике, — что отцовство есть нечто необъятное... Но смотрите же мне в глаза, наконец! Ваши глаза так и бегают, так и норовят скрыть от меня то, что у вас на уме, бессердечный вы сын! Педро. Они избегают вашего взгляда, чтобы скрыть ту боль, которую вы мне причиняете. Вы прекрасно знаете, что я люблю вас. Но вы упрекаете меня в том, что у меня нет вашей твердости. Разве я виноват, что я не такой, как вы? Никогда — вернее, уже очень давно — вы не выказывали ни малейшего интереса к тому, что занимало меня. Вы даже не пытались притвориться, что вам это хотя бы любопытно. Впрочем, однажды... помните, когда вы мучились трехдневной лихорадкой и думали, что вскоре отойдете, а я пришел побыть немного подле вас, вы спросили меня: "Как волки? Вы довольны ими?" Ведь тогда я увлекался охотой на волков. Да, всего однажды, когда вы были слабы и измучены недугом, вы заговорили со мной о том, что я люблю. Ферранте. Вы думаете, я вас упрекаю в том, что вы непохожи на меня. Но это не совсем так. Я упрекаю вас в том, что вы не дышите тем горним воздухом, которым дышу я. Ребенку можно простить, если в нем угадывается посредственность, но если зрелый муж посредственностью кичится — ему нет извинения. Педро. Вы говорили со мной внимательно, серьезно, по-отечески, когда я был совсем мал и не мог понять ваших слов. Когда ж я повзрослел, вы более уже не говорили со мною так — при этом на людях всегда меня называли "возлюбленный мой сын"! Ферранте. Да потому что, даже повзрослев, вы не могли меня понять. Мне казалось, мои слова проходят сквозь вас — как будто вы бесплотный призрак — и исчезают в безымянном мире: эта партия уже давно была проиграна. В вас не было ровным счетом ничего, и в первую очередь — самого себя. Вы ничтожно малы, и все вокруг себя пригоняете на свой рост. Я то и дело бывал свидетелем тому, как вы принижали двигавшие мною побуждения: предполагали алчность в том, что я делал для блага королевства; видели гордыню в том, что я свершал во славу Господа. Порой вы норовили мне выказать вашу преданность. Но я наблюдал ваши поступки — они всегда были достойны сожаления. Педро. Отец, если я скверно поступал по отношению к вам, прошу меня простить. Ферранте. Простить нетрудно. Только что в прощении толку! Что сделано, то сделано, а что не сделано, то не сделано, тут уж не поправишь! И потом, я столько в моей жизни прощал! У меня нет ничего столь изношенного, как прощение. (Ощутив внезапную боль, хватается за сердце. Пауза.) Другим прощать нравится; мне — ничуть. Но вот теперь вы можете проявить себя лучшим образом. Не буду вспоминать о вашем немыслимом поведении, о вашем нежелании все эти годы осознать свой долг; о ваших уловках всякий раз, когда я заговаривал о женитьбе, необходимой для пользы королевства; наконец, о вашем скрытничанье теперь, при той неуместной и грубой откровенности с инфантой, которая могла окончиться ужасным скандалом с самыми непредсказуемыми последствиями. Я мало знаю Инес де Кастро. Она знатного происхождения, хотя и внебрачное дитя. О ней говорят хорошо, я тоже не желаю ей зла. Но не нужно, чтобы она меня тревожила. Король тревожится, когда сочтет нужным, но тревожить его не следует. Педро. Что вы намереваетесь с ней сделать? Ферранте. Я мог бы выслать донью Инес или запретить вам с ней встречаться. Но я этого не сделаю. Коль скоро у нас прижились кое-какие обычаи из тех, что принесли с собою африканцы, и нынче даже при дворе мужчине не зазорно обзавестись постоянной любовницей, женитесь на инфанте, не лишая себя удовольствия свиданий с Инес, но соблюдая подобающую сдержанность. Инфанта, будучи предупрежденной, тем более не станет возражать, что у нее на родине, в Наварре, внебрачные связи официально оговорены законом. У нее будет королевство, а оно вполне окупит досадные мелочи. Она не любит вас, вы не любите ее, и это наилучшее условие для того, чтобы ваш союз оказался счастливым для государства, да и сам по себе. Вы меня слышите? Я хочу, чтобы вы женились на инфанте. Она — тот сын, которого я должен был родить. Этот зрелый ум с лихвою возместит незрелость вашего, хоть ей всего семнадцать. По-вашему, в государстве все благополучно, когда вам предоставлена возможность делать все, что ни придет в голову; государственные дела вам отвратительны. А вот Инфанта... В общем, я ее люблю. Она меня немного оглушила воплями об уязвленной гордости, когда вытанцовывала передо мной свой благородный гнев (клянусь, она земли при этом не касалась). Она порывиста, глубока, необычна. И эта чистая, юная сила... Ее лицо напомнило мне лики юных разгневанных гениев, выкованные на груди латников и застывшие в нескончаемом вопле. Да, именно она должна встать во главе этого королевства. Подумайте, как мы усиливаемся: Португалия, Наварра и Арагон сожмут в тисках Кастилию. Как я жажду этого брака! Когда все сходится в точку и говорит о том, что некое дело весьма привлекательно, не сомневайтесь: за ним стоит Господь. Перечить мне, королю, все равно, что перечить Господу. Но перечить мне в нынешнем деле — значит, перечить Господу вдвойне. Педро. Душу поделить на части между инфантой и Инес... И разрываться между долгом и любовью? Ферранте. Зачем же разрываться, когда можно именно поделить, и притом с умом? Педро. Я не унаследовал от вас легкости, с которой вы ведете двойную игру. Я весь принадлежу той, которую люблю и кем любим, и не могу предложить ей половину. Ферранте. Итак, для вас важны лишь ваши удовольствия? Педро. Не удовольствия, а любовь. Ферранте. Они, к несчастью, совпадают. Педро. Есть еще одна причина, по которой я не могу жениться на инфанте. Ферранте. Какая же? Педро. ...Но даже если б мог, я не желаю приносить нас в жертву, себя и ту, которую люблю, обязанностям, коих важность мне небезызвестна, но коим я имею право предпочесть другое. Ведь есть же частная жизнь, и она тоже по-своему важна, и в ней тоже есть свои обязанности. Жена, ребенок, их благополучие... прожить отпущенный отрезок жизни вместе с ними и дать им счастье, которого без вас они бы не узнали — разве это не важно? Ферранте. Странные слова, в них места не нашлось ни Богу, ни королевству, хотя вы христианин и завтрашний король. Педро. Как христианин, я говорю: участь единственного существа не менее важна, чем судьбы миллионов; одна живая душа стоит королевства. Ферранте. Вот имя Господа на службе у порока! Педро. Порока! Ферранте. Вы завели любовницу и не видите дальше своего носа. И вывернуть готовы наизнанку весь божий свет для оправдания своих делишек. Педро. Мне, может быть, отпущено лет сорок жизни. Я не хочу быть игрушкою в чужих руках. Я добровольно не сделаю несчастным мой краткий век, коль это будет мне по силам. Ферранте. Ну вот, вы и проговорились! Ведь речь о вас, не так ли? И о вашем счастье! О вашем счастье!.. Девичьи заботы! Педро. Но почему бы вам не передать трон моему Браганскому кузену? Он лаком до таких кусков. Так пусть они достанутся гурману, а не тому, у кого застрянут в горле. Ферранте. Довольно глупостей. Вы — продолжение дел и замыслов моих. Пусть даже это вам не по нутру. Пусть даже вы их недостойны. Еще есть время переменить решение. Инфанта, столь чуткая к своему долгу, переборов негодование, согласилась немного потерпеть. Она пробудет здесь все время праздников в честь их высочеств. Итак, у вас пять дней на размышление. Через пять дней вы сообщите мне, согласны ли жениться на инфанте. И если нет... Педро. А если нет? Ферранте. Педро, я вам напомню случай из ваших детских лет. Вам было одиннадцать или двенадцать. Я подарил вам на новый год чудесную маленькую астролябию. Прошло лишь несколько часов, как вы завладели игрушкой, и вот вы входите ко мне, бледны и со слезами на глазах. "В чем дело?" Поначалу вы не хотите отвечать; я настаиваю; наконец вы признаетесь, что астролябия разбита. Я выговариваю вам в сердцах все, чего заслуживает ваша глупость: вещица была истинным шедевром. Я помню, вы мне дали время наговорить резкостей, и вдруг ваше лицо просияло, вы на меня взглянули с хитрецой и огорошили меня словами: "Все неправда. Астролябия цела". Я растерялся: "Что за резон обманывать отца?" А вы в ответ с невинною улыбкой: "Государь, но мне нравится, когда вы гневаетесь". Педро. Я это выдумал, чтобы узнать... Ферранте. Узнать? О чем? Педро. Узнать, что вы на это скажете. Ферранте. Что ж, дорогой мой сын, я вот к чему напомнил о былом: ежели в двенадцать лет вы могли бесстрастно внимать гневу моему, то в двадцать шесть вы содрогнетесь, его узрев, и в том клянусь я кровию Христовой. Педро. Ах! Вы недобры, мой отец! Ферранте. Напротив, я очень добр, когда мне этого хочется. Знаете, иногда меня прямо-таки мутит от моей доброты. И когда мне случается ловко одурачить какого-нибудь простака, у меня, при виде него, такого одураченного, бывает, даже слезы подступают к глазам, так хочется сделать для него что-нибудь доброе. Педро. С него содрать три шкуры, позарившись на них, а взамен подбросить бедняге обглоданную кость. Ферранте. Вы неплохо уловили суть. Педро. Разделавшись со мной, вы пощадите Инес? Ферранте. Да поймите же, наконец: я совершенно не против вашей связи с Инес. Я сам изведал эти страсти, и их не осуждаю. Я упрекаю вас лишь в том, что вы не желаете жениться на инфанте. Ну, вот и все, о чем я вам хотел сказать. Вы свободны. Педро. Отец, ужели после столь важных слов я удалюсь без вашего объятия? Ферранте. Ну, почему бы не обняться? Но эти объятия родителей с детьми, эти поцелуи, которые Бог весть зачем и дарят, и принимают... Педро (уже сделавший шаг к отцу, резко останавливается). Раз так, то нет нужды. Ферранте. Вы правы: нет нужды. КАРТИНА ВТОРАЯ Дом Инес в Мондего, в окрестностях Старого Монтемора, комната окнами в сад. Сцена четвертая Педро, Инес Педро. Я перед вами виноват: я не посмел ему признаться ни в том, что мы женаты, ни в том, что вы под сердцем носите плод нашей любви. Гнев отца меня парализовал. Инес. Коль скоро наши узы не могут быть расторгнуты, когда бы даже мы того желали, с тех пор, как Папа римский посуровел к вашему батюшке, а потому напрасно упорное желание короля женить вас на инфанте, вам следует, мой Педро, вновь переговорить с отцом и без утайки все ему поведать. Пусть лучше он видит пред собой неодолимое препятствие, чем ваше упрямство. И гнев его не так сегодня страшен, как будет страшен завтра. Педро. Он будет ужасен. Он спалит нас как пожар. Инес. Я в том уверена, что легче мне пережить его, чем неизвестность. И, как ни странно, мне кажется, что стоит грянуть гневу короля, я облегченно воскликну: "Земля! Я вижу землю!" Педро. Отец нас разлучит. Инес. Но разве теперь мы не живем, как будто бы уже разлучены? И я хочу верить, да, я уверена, что если он и разлучит нас, то ненадолго. Ведь когда он увидит перед собой свершившееся дело, с которым невозможно не считаться, вам останется лишь немного: уговорить вашего батюшку, чтобы он признал наш союз. Вы думаете, вам это не по силам? Если король настаивает на вашем браке с инфантой, то лишь потому, что видит в ней наклонность к государственным делам, тогда как вы были до сих пор к ним безразличны. Но научитесь управлять, мой друг, примите и тяготы, и скуку власти, отныне занимаясь этим из любви ко мне, и возможно, король смирится, что будущая королева — просто женщина, которая иного не желает, как дать вам счастье. Но, Бога ради, вы короля сумейте убедить, что быть королевой для меня та чаша, которую я жажду испить лишь вместе с вами, не разнимая рук. Я, верно, умерла бы с горя, когда бы государь увидел во мне честолюбивые мечты, тогда как все, что я хочу — провести отпущенные мне годы, уединившись с вами в укромном уголке, в глуши вот этого сада. Педро. Вы правы, я с ним об этом поговорю. Мы все в горсти судьбы, как птица в горсти у человека. Вот судьба забыла о нас и озирается по сторонам, тогда мы можем дух перевести. Но, будто спохватившись, она слегка сжимает руку — и мы уж задыхаемся. Затем, отвлекшись, она ослабит хватку снова, и мы опять спешим вдохнуть поглубже — если только в нас жизнь еще теплится. Я верю, и наша судьба ослабит хватку, Инес, мы проведем еще немало часов, забывшись в заброшенном саду, беседуя неторопливо у фонтана, где мы, бывало, сиживали с вами, а фонтан, в согласье с ветром, то освежал нас пылью водяной, то забывал о нас. И я впивал ту водяную пыль. И я мечтал: меня вы обратите в родник — как всякое живое существо, которое любимо и желанно, умеет обратить того, кто любит, в источник, который беспрерывно переполняется, и истекает, и снова переполнен до краев. И песнь унылая порой к нам долетала бы с каменоломни дальней — как водяная пыль, с попутным ветром, — и кротость, и печаль нам сообщая. Инес. Да, и кротость, и печаль — вот привкус нашей любви. Вы мне дарили только радость; однако, стоит мне задуматься о вас, как слезы, подобно верным слугам, наготове. Вот уже два года над нами нависает угроза, это ожидание смертного дождя, который готов на нас обрушиться, но медлит. Предчувствуя судьбу, ее мы сами в затишье вскармливаем, как ребенка. Как часто в самые счастливые минуты я видела тот день, когда они в воспоминание обратятся. И я привыкла в миг счастья вспоминать об этом самом миге и сожалеть, как будто он уж миновал. И эти минуты мне дороги вдвойне: и тем, что ими я упиваюсь, и тем, что норовят они скорее минуть и кануть в вечность. Но я — как старый капитан Ороско, что провоевал семь лет, и здесь, и в Африке круша отважно врагов, а, получив отставку, сказал мне: "Я очень рад! Мне жизнью рисковать, признаться, надоело!" Я с той же прямотой хочу признаться: мне надоел мой ежедневный страх. Я устала, проснувшись поутру, ощупывать мой страх, как драгоценность, оставленную с вечера у изголовья, и убеждаться, что она сохранна. Мой страх, мой вечный страх! Мой спутник, леденящий пальцы... Педро. Да, ваши пальцы нежны и холодны... Но поверьте, весь мир живет у страха под пятой. Мой отец провел всю жизнь в страхе: боялся потерять корону, боялся заговора и убийства. Он об издержках страха знает не понаслышке, как и о том, как страх толкает на злодеяние... Я видел не однажды выражение его лица в тот миг, когда ему удавалось выиграть у соперника очко: то было выражение не торжества, но страха: страха мщения. Ведь даже лютые звери, и те движимы страхом. А поглядите на эти пылинки в солнечном луче: стоит мне шевельнуть рукой, они, безумея от страха, кидаются тотчас же врассыпную. Инес. Как часто на закате солнца я чувствую невнятную тревогу. Знаете, в ту минуту, когда торговцы закрывают ставни лавок. Тогда меня пронзает предчувствие: "Вот, именно сейчас нечто ужасное замышляется против меня..." Или поздним вечером, когда я снимаю платье и распускаю волосы... О, как же это глупо! Педро. А знаете, ведь всякий раз, когда вы едва качнете головой, я слышу аромат ваших волос. И он изменчив, как природа: он то пронизан воздухом и солнцем, и даже привкус пожара иногда таит, а то бывает напоен печалью и скошенной травой. О, милое, родное лицо, оно сотворено нарочно для моих ладоней. Инес, моя любовь в обличье женском, Инес, чей светлый лик светлее тех слов, которые баюкают его, о, вы — та пуповина, что меня роднит со всякою живою душой, да, все живое с вами соединяется, как с деревом плоды... И сегодня я у вас в плену, похищен вами, вами восхищен. Вы оказались отважнее меня. Инес. Мы, бывает, тревожимся, пока не грянул гром, а в день, когда он грянет, мы спокойны... почти. И еще мне кажется, меня сегодня поддерживает наше дитя. Ребенок во мне сражается за жизнь так отважно, что я не вправе его предать, я его отвагой заряжаюсь, чтобы спасти его, спасая нас. Когда я вас увидела впервые, тому два года, была я перед вами беззащитна. И если бы тогда вы бросили мне злое слово, я замертво упала бы на землю. Да, перед вами была я беззащитна. Но теперь я чувствую отвагу и буду защищать его, ребенка нашего, как львица. Я даже думаю подчас, что без труда произвести его на свет, пожалуй, непростительная слабость. И даже говорю себе, что испытания, в которых он растет, даны ему на счастье. В вас я увидала совершенное творение Господа, а после моей любовью к вам была сотворена и я. Дитя, ежеминутно творимое во мне духовно и телесно, дает мне постоянное познание чуда, и придает мне сил... Ах, Педро, Педро, мне кажется, что вы не поймете... Но я глупа, не правда ль? Наоборот, все то, что я ему даю, я вовсе не отнимаю у вас, напротив, отдавая ему, я отдаю и вам. Когда тебя сжимаю я в объятиях, я обнимаю и его. А пахнет он совсем не так, как ты, он пахнет... ребенком... Его дыхание — дыханье лани, полакомившейся фиалками. Его ручонки теплее твоих рук. И он обнимает меня за шею, как вода в летний день, пронизанная солнцем, когда в нее погружаешься. И он тихонько напевает у меня в груди, воркует... Драгоценное дитя, благодаря тебе я могу любить еще сильнее! Педро. Ты думаешь о нем, и посреди всех наших злоключений ты блаженством окутана, как облаком. Инес. И на вершине этого блаженства еще одно мгновенье я помедлю... Но зачем же так внезапно ты руки разомкнул? К чему объятия, раз ты готов меня отдать с такой поспешностью? Скорее обними, иначе я умру. Педро. Я слышу всадников, они остановились у ворот. Инес. Тот миг, которого всегда боялась я. Педро. Да, это он. Инес. Я именно таким его и представляла. Педро. Оставь меня. Я расскажу отцу все, как ты мне и советовала. Ты была права. Я вижу знак судьбы: она без спросу пожаловала к нам. Инес. Быть может, мне годы предстоит жить той минутой, которую я только что пережила. Я знала об этом, но знала не все. Слуга (входя). Сеньор, его величество! Педро. Слуга ему покорный. Слуга. Его величество желает видеть донью Инес де Кастро. И больше никого. Педро. Пусть будет так. Инес, да благословит тебя Бог! Инес. Дай пальцам пробежать по дорогим чертам, чтобы двукратно запомнить твое лицо: и взором, и на ощупь. Сцена пятая Ферранте, Инес Ферранте. Вот мы и встретились, донья Инес. Молва о вас меня расположила в вашу пользу. Ваш облик, осанка, поступь и даже манера одеваться — все говорит о вашем происхождении. И я не сомневаюсь, что вы в себе отыщете уменье примениться к тем обстоятельствам, в которых мы оказались по вашей милости. Инес. Я готова покорно вам служить, ваше величество. Ферранте. Мне приятно сознавать, что вы по матери португалка, а ваш отец принадлежал к одному из древнейших галисийских родов. Вы получили воспитание в Сантьяго-де-Компостела, при дворе герцога Пеньяфьеля, не так ли? Вы прибыли сюда два года тому назад, сопровождая вашего почтенного дядюшку, графа де Кастро, которого я пригласил. Но к нашему великому несчастью, он вскоре был призван Господом, и чересчур поспешно. И к вашему несчастью, Инес. Поскольку вы остались в Мондего одна. В положении, согласитесь, для молодой девицы довольно щекотливом. Возможно, стоит пожалеть, что я вас покороче не узнал в те времена. Я при дворе не видел вас ни разу. Инес. Не зная никого и ничего, я при дворе была бы лишней. И постоянно я спрашивала бы себя: "Зачем я здесь?" А говорят, кто при дворе неловок, тот непременно попадет впросак. Ферранте. Да, двор — местечко довольно мрачное. Вы здесь могли бы заблистать и нам, страдальцам, дать немного света. Инес. И потом, мне следовало быть поосторожней и вам не попадаться на глаза. А при дворе что можно утаить? Ферранте. Для грандов моих солгать — что выдохнуть. К тому ж они привыкли угрозами добиваться того, чего добиться можно лаской, и надувательство пускают в ход, когда довольно и прямого слова, а лицемерие им сподручней даже там, где оно некстати; но эти все достоинства в почете не только при моем дворе. А что до вас, то вы напрасно скромничаете, вы тоже очень скоро вошли 6 во вкус. Впрочем, не столь уж важно быть с другими честным, сколь важно честным быть с самим собой. Инес (улыбаясь). Ах, если б я лгать принялась, я скоро бы запуталась сама. Верно, это меня и удержало. Ферранте. А я хотел заставить вас улыбнуться. Когда не знаешь, опасен незнакомец или нет, довольно увидать его улыбку: улыбка — указатель весьма надежный. И ваша улыбка завершает ваш портрет. Ну, ладно, донья Инес, я шутил: останьтесь навсегда со мною прямы и искренни; и в том раскаиваться вам нужды не будет. А для начала я желаю, чтоб вы мне все сказали без утайки о сыне, доне Педро. Инес. В тот день, когда я увидела его впервые, я снова родилась. Как будто у меня вынули сердце, и на месте сердца оказался он. То было во время праздника Трона, в садах Монтемора. Я отошла немного в сторону, чтобы в тени деревьев вдохнуть прохлады. Принц приблизился ко мне. И в тот же миг умолкли шумы праздника, остался только щебет пташек, порхавших с ветки на ветку. Дон Педро мне признался, что тотчас полюбил меня, едва услышал мой голос. И это меня опечалило. Мы не однажды виделись затем в деревне, в Мондего. Он был все время очень сдержан, а я — всегда печальна. Но наконец, не выдержав, я сказала ему: "Позвольте, я губами прикоснусь к вашему лицу, и излечусь навеки". Он закрыл глаза, и я его глаза поцеловала. А он вернул мне поцелуй, но в губы. И тотчас мне стало недостаточно лица его, я захотела увидать и грудь его, и плечи. Ферранте. Давно ли вы близки? Инес. Два года исполнится тринадцатого августа. Два года мы прожили, будто во сне. Где бы он ни находился, мой взгляд все время следует за ним — так змея бывает очарована флейтой заклинателя. Другие женщины мечтают о том, чего лишены; я же — о том, чем обладаю. И ни разу мне не захотелось того, что было бы ему во вред. И я ни дня не забывала мысленно сказать ему: "Да будет благословенно счастье, что вы мне подарили". Ферранте. Серьезность ваша мне задачу упростит: я в своей тарелке, когда людям есть что терять. И было бы грехом стараться очернить образ принца, который вы себе нарисовали, хотя, по мне, вы приукрасили его. По мне, так принц... я вас боюсь обидеть... не слишком глубок. И было бы грехом не меньшим мне с вами рассуждать о том, что я думаю по поводу любви, какой ее рисуют иногда: забраться в темные альковы, которые в угрюмости своей соперничают с мрачностью самих влюбленных голубков, и слиться там в молчании гробовом. Но нам пора поговорить о деле. Я не прошу вас разлучиться с Педро. Я вас прошу прибегнуть к вашей власти над ним и добиться его согласья на женитьбу, от коей зависят судьбы королевства. Дело для вас нелегкое, я понимаю, но вы с ним справитесь. Мне нет нужды вдаваться в объяснения: женитьба принца — событие, примириться с которым у вас была возможность, за два-то года! Инес. Увы! Мой государь, вы просите меня о невозможном. Ферранте. Донья Инес, вашим чувствам я уделил внимания довольно. Давайте перейдем к делам. Не вынуждайте меня входить в подробности государственных забот — они скучны для вас. (Подводя ее к окну.) Вы видите дорогу, мула, запряженного в повозку, сборщиков олив — все это держится на мне. Я владею этой короной, землей, народом, который мне препоручен Господом, ко мне взывают сотни — нет: сотни тысяч божьих тварей. Я словно дерево, что должно укрывать в тени сотни и тысячи живых существ. И для их благоденствия необходима женитьба дона Педро на инфанте; женитьба эта входит в мои планы. Дон Педро отказался наотрез и неразумно откровенничал с инфантой. Но нужно не с инфанты начинать. Чтоб дело сдвинулось, мне не хватает вашей помощи. И не забивайте себе голову ревностью: между инфантой и принцем о любви не может быть и речи. Вы пойдете навстречу королю, дни которого сочтены, а дела нуждаются в скорейшем завершении. Ну, соглашайтесь же, под страхом моего неудовольствия, и помня, что всякое согласие со мной усиливает положение согласившегося. Инес. Государь, но даже если б я хотела, я не могла бы развязать завязанное Господом. Ферранте. Я вас не понимаю. Инес. Примерно год назад, в Брагансе, епископ Гвардский, тайно... Ферранте. Что? Инес. ...соединил нас, принца и меня... Ферранте. О, горе! горе! Женат! на незаконнорожденной! Удар тягчайший, неисправимая оплошность, ведь Папа никогда не согласится расторгнуть этот брак: напротив, он будет злорадствовать, что я в его руках. Жениться! Вам было недостаточно постели? Зачем понадобилось вам жениться? Инес. Но... чтобы стать еще счастливей. Ферранте. Счастливей! И эта про счастье, как и Педро! Все помешались на счастье! Но я, разве я забочусь о счастье для себя? Скажите хотя бы: поженились для того, чтоб искупить свой грех. И целый год мой сын скрывает от меня женитьбу! Вот уже месяц как ему известны мои планы в отношении инфанты, и он молчит. Вчера мы говорили с ним, и снова он смолчал. Но, в расчете, что мой гнев обрушится на вашу голову, он посылает вас вперед, как те презренные народы, что в бою пускают перед собою женщин, дабы уцелеть самим! Инес. Он боялся вашего гнева. Ферранте. Но он прекрасно понимал, что рано или поздно ему придется узнать мой гнев, однако он предпочел его отсрочить, и трусость его сравнима лишь с его же коварством и глупостью. Он давно уж не дитя, но сохранил ребяческую склонность утаивать грешки. Вот разве только... он мог надеяться на близкую мою кончину. Теперь я понимаю, почему он был противником любой женитьбы. Меня не станет, и вы с ним придете к власти! Как я был прав, я понимал, что, отходя ко сну, папаше не мешает под подушку припрятать кинжал, чтобы родной сынок его до срока не отправил к праотцам. Тринадцать лет мы были чужаками, еще тринадцать — врагами: вот оно, отцовство! (Зовет.) Дон Феликс! Позовите дона Кристобаля и трех офицеров. Сеньора, вы невиновны и можете вернуться к себе: вам зла не причинят. Дон Феликс, проводите донью Инес де Кастро и позаботьтесь, чтобы она не повстречалась с принцем. Инес. Что будет с доном Педро? О, государь, помилуйте его! Ферранте. Довольно! Инес. Боже! Мне показалось, что кинжал вонзился в мое дитя! Сцена шестая Ферранте, дон Кристобаль, трое придворных офицеров Ферранте. Дон Кристобаль, я к вам имею поручение, которое вам будет в тягость. Вместе с этими тремя достойными господами вы немедля арестуете человека, коего я имею несчастье называть сыном. Вы отвезете его в замок Сантарен и будете там содержать до той поры, пока я не назначу иного стража. Дон Кристобаль. Мой государь! Только не я! Пусть кто-нибудь другой! Ферранте. Напротив, вы, вы и никто другой. Вам это мучительно? Ну, что ж, настало время всем, кто вокруг меня, немного помучиться. Дон Кристобаль. Его, моего воспитанника... Ферранте. Хорош воспитанник! Достойный ученик! И достойный сын! Дон Кристобаль. Свидетельствую Богом милосердным, что дон Педро вас почитает и любит. Ферранте. Мне было б все едино, когда бы он меня любил настолько, чтоб жизнь за меня отдать, иль ненавидел так, что приказал бы на подошвах туфель отобразить мое лицо и с каждым шагом в грязь меня вбивать. Но Педро женат на донье Инес. Дон Кристобаль. Вот несчастье! А он-то уверял меня! Ферранте. В чем уверял? Дон Кристобаль. Что никогда не пойдет на подобный брак. Он знал: над ним подтрунивали, что его подруга — всего лишь подруга — внебрачное дитя. Но однажды, едва я с ним об этом заговорил, он оборвал меня: "Отныне и впредь вы не должны касаться этой темы". Ферранте. Он в этом весь. Ну, ну, живей, в тюрьму! В тюрьму за посредственность! Выходит. Сцена седьмая Педро, дон Кристобаль, офицеры Педро (входя). Король ушел? В чем дело? A-а, ну да, конечно! Дон Кристобаль. Принц, именем короля, вы арестованы. (Преклоняя колено.) Дон Педро, простите меня. Педро. Подымайтесь. Дон Кристобаль. Недалек тот день, когда мне придется видеть перед собой коленопреклоненных людей. Дон Кристобаль. Не встану, пока не дадите мне вашего благословения. Педро. Я вас благословляю. Что с Инес? Дон Кристобаль. Свободна. Педро. Мне нужно в этом убедиться. Хочу ее увидеть. Хоть мельком. Дон Кристобаль. Сеньор, я не могу позволить вам уйти! Педро. Несчастный старикан! Да как ты смеешь! Твой звездный час, негодник! Ишь, дорвался! Дон Кристобаль. Убейте меня, сеньор: я сметь не в силах, а не сметь — не вправе. Педро. Судьба Инес на волоске. Дон Кристобаль. Да говорю же вам, она свободна. Педро. А завтра? Ах, как я был беспечен и смел. Мне следовало год назад ее обезопасить: в Португалии найдется три сотни обителей, где она могла б укрыться, даже от короля. Но принять такие меры казалось малодушием. И теперь Инес в опасности из-за того, что я не опасался прежде. Дитя мое, я виноват перед тобой, я не сумел тебя обезопасить! Ты мне доверилась, а я не оправдал доверия! Дон Кристобаль. Смелость города берет и кандалы трет. Педро. Дон Кристобаль, вас можно без конца тыкать носом в действительность, ваша голова по-прежнему забита оптимистическими глупостями, они вас прямо-таки пьянят. Вы были педагогом. Вы полагали, что это как раз та пища, в которой нуждаются бедные отроки, им только-то и нужно, что полюбить от всей души общие места. И теперь вы продолжаете в том же духе. Смелость города берет — иногда. А иногда — нет. Вот что нужно было сказать. Но это слишком просто. И слишком истинно. Вы же педагог и моралист: простота и истина не для вас. И вы никогда не поймете, насколько опасно проповедовать смелость, особенно молодым людям. (Протягивая меч.) Ну, вот вам мой меч. Я должен войти в круг оскорбленных. И кем я оскорблен? Моими же соотечественниками, разумеется. Пусть бы африканцы меня пленили, это было бы не так занятно. Забавно, что достойные люди рано или поздно начинают хватать друг друга за горло. Вспомнить историю, так трудно и представить себе великого человека, которому не пришлось бы в один прекрасный день предстать перед судом или оказаться в застенках; обязательное приложение к заметной личности. А те, кто ни разу не побывал в тюрьме, кажутся чуть не дезертирами. Господа, не поверите, вы для меня составите истинно почетный эскорт, поскольку в тюрьмах моего отца я увижу цвет королевства. Но скажите, не приходилось ли кому-то из вас сидеть в тюрьмах Португалии? Как, ужели никому? A-а, вам, лейтенант Мартинс. Сидели! Позвольте узнать, за что? Лейтенант. Знаете, принц, очень просто: за долги. Педро. Хоть за долги, хоть за кражу, хоть за растрату, хоть за убийство — всякий, кто был хоть раз арестован своими, отныне мой брат. Лейтенант Мартинс, я буду вспоминать о вас. А теперь, мой почетный эскорт, вперед, в тюрьму! Или нет, лучше сказать: вперед, из тюрьмы! Они уходят. АКТ ВТОРОЙ КАРТИНА ПЕРВАЯ Рабочий кабинет короля во дворце. Сцена первая Ферранте, Эгас Коэльо, Альваро Гонсалес, дон Эдуардо Ферранте сидит на троне. Эгас Коэльо и дон Эдуардо за столом слева. Альваро Гонсалес — за столом справа. Перед ними — государственные бумаги. Ферранте. Депеша для кортесов Каталонии... Альваро Гонсалес (прочитав ее). Я нахожу, что дон Эдуардо здесь несколько преувеличивает обнищание королевства. Ферранте. По моему указанию. О чем идет речь? О приобретении. А жалобы — один из способов достигнуть этой цели. Жалость — дело прибыльное. Эгас Коэльо. Могу ли я позволить себе замечание? Коль скоро в данном письме мы прибегаем к средствам, кои законны между особами королевской крови, но между частными лицами почитались бы чудовищным коварством, мне бы хотелось, чтобы ваше величество упомянули в письме о нашей чести. Ферранте. Вы правы. Раз уж самой чести нет, нужно о ней хотя бы упомянуть. Дон Эдуардо, перепишите письмо и вставьте куда-нибудь слово "честь". Но только один раз. Если оно появится дважды, никто не поверит. Альваро Гонсалес. Но если вам доведется говорить с инфантой — о чести ни слова. Ей кажется, что она одна во всем свете имеет понятие о чести. Заговорив с ней на эту тему, вы рискуете подвергнуть себя жестоким насмешкам. Дон Эдуардо. Мне известно, что ее высочество тяготится всем, кроме себя самой. Ферранте. Вам не нравится инфанта, дон Альваро? Альваро Гонсалес. Напротив, нравится безмерно, и сказанное мной — одна из мелочей, подмеченных неравнодушным взором. Ферранте. Мне нравится, что она нравится вам. От этого она мне еще милей. Эгас Коэльо. Угроза, обещание, любезность, дерзость — смешайте, и дела пойдут на лад. Но, дон Эдуардо, в депеше для кортесов не слишком ли много учтивости? Тут недостает напору. Ферранте. Нет, прибегать к угрозам — не по мне, запугиванья могут выйти боком. Уж лучше подсластить. В слащавом тоне может быть заключено решимости не меньше, чем в угрозах, но у него есть преимущество: от него легче отказаться. Альваро Гонсалес. Мы все были восхищены словами дона Эдуардо о прошлогоднем урожае хлеба. Греша против истины, он превращает ложь в истинную усладу для ума. Дон Эдуардо. Солгать — это полдела. Нужно лгать с пользой. И с изяществом. О, Господи, сколько на нас, простых смертных, возложено обязанностей! Приходится жить в нечистой совести как рыба в воде. Ферранте. Жить с нечистой совестью нужно не как рыба в воде, а как орел в небесах. А теперь, господа, я хочу сообщить вам новость, которая должна вас удивить: я решил подписать договор с королем Арагона. Эгас Коэльо. Как? После всех ваших слов! Сомнений! Опасений! Ферранте. Что я говорю, не в счет. Важно лишь то, что я пишу. И потом, разумеется, это моя манера думать вслух. Ведь я все утро был озабочен тем, как в проекте договора предусмотреть лазейки для уклонения от обязательств. Увы, но мне Фердинанда Арагонского не одолеть таким манером. Уж не знаю, под какую букву в соглашении его коварство сумеет подкопаться и обратить его против меня, но знаю, что этим все и кончится. Я тщетно пытаюсь отыскать в броне прореху, но я уверен: прореха существует, и Арагон воспользуется ею. Эгас Коэльо. Так не подписывайте! Давайте еще посмотрим. Альваро Гонсалес. Мы смотрим уже четыре месяца. Ферранте. Да, я вынужден уступить, но все же я его заставил ждать. Эгас Коэльо. Государь, умоляю: раз у вас такие опасения, не подписывайте! Ферранте. Я сознаю великую ошибку; и все же меня неодолимо влечет ее совершить. Я вижу бездну и в нее ступаю. Эгас Коэльо. Остановитесь! Ферранте. Советники бывают двоякого рода. Есть такие, что не имеют собственного мнения и ухитряются занять нашу точку зрения, поддерживая нас из желания выслужиться. И есть упрямцы, эти отстаивают свою точку зрения, но мы их слушаем с насмешливой улыбкой — и делаем по-своему. Значит, и те, и другие одинаково бесполезны. Однако тот, кто любит советоваться, может прекрасно понимать, что разговор напрасен, он все равно выслушает советчика до конца. Подобным образом мы можем знать, что некий поступок не просто бесполезен, но вреден — и в то же время совершить его. Вам нравится такой пример? Как бы то ни было, но я решение принял. И об этом хватит. Альваро Гонсалес. Боюсь, что после ваших слов мы больше не посмеем давать советы вашему величеству. Ферранте. Я вам приказываю. Альваро Гонсалес. На любую тему? Ферранте. Я понимаю, к чему вы клоните: да, речь о донье Инес. И вы не только можете говорить о ней, но я требую ваших указаний и мнений на ее счет. Эгас Коэльо. Виновных двое: епископ Гвардский и донья Инес. Ферранте. Вы забыли дона Педро. Мне не нравится ваша боязнь назвать его виновным. Эгас Коэльо. Епископ в тюрьме, и если все сложится удачно, головы ему не сносить. Принц под вашим бдительным присмотром. И только донья Инес на свободе. Ферранте. Но донья Инес виновна менее других. Когда бы не дон Педро с епископом, она была бы вовсе ни при чем. Эгас Коэльо. Но очевидно, они бы тоже были невиновны, когда б не донья Инес. Ваше величество желает знать наше мнение. И разум, и душа твердят единогласно, что донья Инес впредь не должна тревожить королевство. Ферранте. И что нужно заключить ее в тюрьму? А может, выслать? Эгас Коэльо. Что она должна немедля с королевского суда отправиться на суд Всевышнего. Ферранте. Как! Убить! Но это чрезмерно! Если я примусь убивать людей за любовь к моему сыну, что прикажете делать с теми, кто его ненавидит? Она ответила любовью на любовь, и я этому не препятствовал. Но заплатить смертью за любовь было бы великой несправедливостью. Эгас Коэльо. Несправедливо было б не подвергнуть заслуженному наказанью. Альваро Гонсалес. Оскорбление главы государства прощению не подлежит. Ферранте. Принц и Инес виновны одинаково. Но будет убита одна Инес! Альваро Гонсалес. Тацит писал: "Виновны были оба. Но стоило лишить жизни одного из них, жителя Кум, и порядок восстановился". Ферранте. Ну, разве не чудовищная жестокость — убить невиновную? Альваро Гонсалес. Будучи причиной многих бед, она не может оставаться невиновной. Эгас Коэльо. Когда подобное решение приходит не в порыве гнева, но по наущению разума, это не жестокость, но справедливость. Ферранте. Немыслимое соотношение между разумом и справедливостью. Эгас Коэльо. В конце концов, есть тут несправедливость или нет, творение Господа — нагромождение бессчетных несправедливостей. И смертным не к лицу дьявольская гордыня претендовать на большее совершенство. Ферранте. Я готов упрятать донью Инес в монастырь. Эгас Коэльо. Из которого принц, будь он даже под стражей, найдет способ ее похитить, не пройдет и трех месяцев. Ферранте. Но я могу ее выслать. Эгас Коэльо. Куда бы вы ее ни спрятали, она сделается очагом мятежа. Вокруг нее принц сосредоточит врагов вашего величества. Они будут дожидаться вашей смерти, а может, и ускорят ее, ведь этого довольно для воцарения Инес. Нет, тут полумеры непригодны. Если вы не намерены ее простить — и пожинать безумные плоды прощения — убейте. Альваро Гонсалес. И, кроме того — монастырь или изгнание — люди подумают, что ваше величество не решается пролить кровь. А это плохо согласуется с представлением о короле, какое надлежит иметь народу. Ферранте. Когда бы я любил хвалиться пролитою кровью, я мог бы напомнить, что пролил ее довольно, на поле брани и в иных делах. Эгас Коэльо. Кровь, пролитая на войне, не в счет. Ферранте. Но я сказал же: и в иных делах. Мне кажется, за годы моего правления в казнях и расправах не было недостатка. Эгас Коэльо. Но на сей раз скажут, что вам легко поднять руку на служителя Господа, но не на женщину, всего лишь потому, что она — женщина. Ферранте. Ужели сама природа не восстанет против того, чтоб жизнь отнять у той, кто жизнь дает? И, кроме того, донья Инес мила и любезна. Альваро Гонсалес. Любезницам на свете нет числа. Эгас Коэльо. Не один монарх для блага отечества пожертвовал своим ребенком, а значит, и самым любезным сердцу, а ваше величество не решается пожертвовать рожденной вне брака чужеземкой, отвратившей вашего сына от его обязанностей перед народом и Богом! Но дело еще серьезней. Сотни тысяч людей из этого народа отдали жизни за то, чтоб африканцы не урвали жирного куска, бесчинствуя и грабя наши земли. А вас останавливает гибель единственного существа! Ферранте. Вы сравниваете то, что несравнимо. Эгас Коэльо. Если бы донья Инес спросила вас: "Почему вы хотите меня убить?", ваше величество могли бы ей ответить: "А почему бы и нет?" Ферранте. Я не могу вообразить, чтобы потомки упрекнули меня за то, что я не убил женщину, вина которой ничтожна. Эгас Коэльо. Потомки могли бы назвать подобный поступок милосердием, когда бы он стоял в ряду решительных деяний. Но на этот раз заговорят о слабости. Ферранте. Что вы хотите мне внушить? Эгас Коэльо. Зачем внушать? Я говорю открыто, как верный ваш слуга. Сегодня ваше величество не только слабы на деле в некоторых пунктах, но еще и вынуждены, в некоторых других пунктах, притворяться слабым, чтобы половчей обставить противника. Отсюда следует, что наше королевство выглядит слабым, отчасти оправданно, отчасти — нет, и такое состояние неминуемо продлится еще довольно долго. Альваро Гонсалес. Замечу, что привычка притворяться слабым грозит нам нашу слабость усугубить. И стоит проглотить одну пилюлю, пусть даже ради блага королевства, как мы начнем глотать их без разбора. Мы так устроены: привычка к послаблениям и впрямь ослабит жилы. Ферранте. Однако в том и состоит великое испытание сил, чтобы смириться с презрением, понимая, что оно не заслужено. Но что вы хотите сказать? Разве я выгляжу столь слабым? Эгас Коэльо. Взгляните правде в глаза: невозможно отрицать, что повсюду положение Португалии изрядно пошатнулось... Ферранте. О, бедная униженная инфанта, вы даже не подозреваете, насколько мы с вами схожи! Эгас Коэльо. ...и вера в короля то тут, то там рискует оказаться подорванной. Ферранте. Мое дитя в печали несказанной. Эгас Коэльо. Один-единственный поступок позволит вам покончить с унижением. Вы поразите королевство страхом — и вас зауважают. Слухи разрастутся и проникнут за море. Неверные уймутся. Ферранте. Но этим я навеки восстановлю против себя дона Педро. Я лишусь всякой возможности примирения между нами. Эгас Коэльо. Напротив. Пока Инес жива, будь она даже в изгнании, принц, питаемый надеждой, не смирится. Но стоит ее убить, и принц, не желая обременять себя делами государства, не захочет обременять себя и мятежом, из одной лишь мести. Пройдет и горе, и любовь. Ведь в смерти любимого существа не смерть ужасна, а мгновенность утешения. Ферранте (тихо). Господи, не прощай ему, ибо он ведает, что творит. Дон Эдуардо. Когда бы мне было дозволено высказать мое скромное суждение, я сказал бы, что если ваше величество опасается недовольства, оставьте донью Инес на свободе, но пусть ей поднесут такого мясца, чтобы она им поперхнулась, и ваше величество внакладе не останется. Ферранте. Увы! До царства Божия отсюда далеко. Эгас Коэльо. Но царство Божие тут вовсе ни при чем. Ферранте. Это всего лишь случайный вздох. Эгас Коэльо. Единственный поступок освободит вас от всяких вздохов. Ферранте. Разве? Но вот трагедия поступков. В минуту совершения поступок не значит ничего. Он подобен предмету, брошенному в реку. Он следует течению, он все дальше, дальше, пересекает страны, города, и вот с ним сталкиваются, когда о нем забыли и не чают встретить. Разве справедлива такая длительность влияния поступков? Я думаю, что нет. Но именно так все и происходит. Эгас Коэльо. Здесь, государь, вы ошибаетесь. Вас тяготит лишь замысел убийства — само убийство вас освободит. В нашем случае женщина как курица: убьете ее — и утолите голод. Поступки заботят нас, пока решение не принято. Сколь многие деяния, достигнув цели, блекнут, утрачивают яд и делаются безобидны, как мертвая змея, обглоданная муравьями. Альваро Гонсалес. К тому же, дожив до седины, мы более не льстимся на сюжеты с медленным развитием событий, ведь мы рискуем не застать развязки. А посему — да здравствуют поступки скорые, которыми мы можем насладиться вполне. Эгас Коэльо. И разве не безумие, что человек безропотно приемлет страдания и муки, запутавшись, как муха в паутине, и все из-за того, что некто дышит, а нужно легонько придавить его, и паутина сама разрушится — а в это время гибнут сотни тысяч, смерть коих бесполезна и даже достойна сожаления. Одно убийство — и небо прояснится. В самом деле, поразительно, что столько лишних жизней продолжают тревожить мир, тогда как убийство — дело простое и безопасное. Ферранте. Но если так, то эта простота — всего лишь слабость, которая добавилась бы к тем, что вы мне приписали. Да, это слабость — совершить поступок наискорейший, грубый, не продиктованный ни сердцем, ни умом. Есть волокиты, которые любезному обращению с незнакомкой предпочитают натиск, рискуя получить пощечину: их полагают храбрецами, но это трусы. Как бы то ни было, я не жалею, что вызвал вас на откровенность. Ваши слова я обдумаю. Он встает. Эгас Коэльо. Да поможет Бог вашему величеству и да направит ваши помыслы. Все встают. Ферранте (зовет). Эй! Паж! (Тихо, вошедшему пажу Дино дель Моро.) Поди пригласи донью Инес де Кастро, и пусть она подождет в приемной. (Эгасу Коэльо.) Вы на минуту задержитесь. Остальные уходят. Сцена вторая Ферранте, Эгас Коэльо Ферранте. Почему вы хотите убить донью Инес? Эгас Коэльо. Но... по тем причинам, которые мы изложили вашему величеству. Ферранте. Нет, тут что-то еще. Я вижу, вы придаете этому особое значение. Уж больно вы усердствуете. Так почему вы хотите убить донью Инес? Эгас Коэльо. Да чтоб мой рот заткнуло глиной, если я имел в виду хоть что-нибудь иное, кроме процветания вашего величества! Ферранте. Довольно мне сластей: я желаю править людьми, стоящими в рост, а не простертыми у моих ног. И к тому же, в каждой капле меда, которым меня угощают, сидит готовая ужалить пчела. Почему вы хотите убить донью Инес? Вы что-то скрываете. Мне нужно знать, что у вас на уме, помимо сказанного вами. Эгас Коэльо. Что мне еще добавить, государь, к тому, что... Ферранте. Вы что-то скрываете! Скрываете! Мужчина ваших лет без тайной причины не станет столь рьяно добиваться смерти молодой, красивой и милой женщины. А может, донья Инес отвергла вас? Вы ведь тоже красивы. Вам не занимать изысканных манер и щегольства. Но вы все таитесь, точно блуждающий огонек, из тех, что порой гуляют по гнилым прудам и гаснут, стоит их коснуться? Эгас Коэльо. Пусть ваше величество справится у ваших осведомителей и уверится, что донью Инес я видел едва ли три раза в жизни и что с ней меня ничто не связывает. Ферранте. Так в чем же дело? Скажите, по крайней мере, ваша тайна — не умысел против меня? Я желаю понять, в чем дело. Я вас преследую — и не могу настигнуть. Смотрите мне в глаза. Эгас Коэльо. Смотрю, и лицо мое спокойно и ясно. Ферранте. Да, в глаза вы мне смотрите, но ужели вы думаете, что я не вижу, как вы напряжены, как сжаты ваши кулаки, чтоб ненароком глаза не проболтались? Лицо-то ваше ясно. Но, думаете, я не знаю, что может скрываться за безоблачным лицом? Эгас Коэльо. Позвольте мне смиренно поцеловать руку вашего величества. Ферранте. Только и остается целовать руку, которую не можешь отсечь. Эгас Коэльо. О, великий король, наш кормчий и наш отец... Ферранте. Да я велю язык ваш вырвать и отправить поварам, если он произнесет еще хоть слово лести! Волна со временем подтачивает стены, которые она из года в год лизала. Один из моих грандов, прибывший ко двору уже в зрелых летах, признался мне, что в день, когда он понял прелесть лицемерия, он лет на десять помолодел. Что скажете на это? Эгас Коэльо. Не знаю. Ферранте. Конечно! Так занятно плутовать. А как полезно! Не правда ли? (Повторяет жест Эгаса, сказавшего "Не знаю".) В вас есть что-то ускользающее от меня, и это раздражает. Мне хочется видеть перед собой людей безоружных, как перед ликом смерти. Вы скрываете какую-то корыстную причину, и я желаю ее постичь. О, мне так понятно, что в каждом смертном есть капля низости, которая делает людей неуязвимыми. В Африке целые города выстроены из грязи, и она помогает им устоять. Я не мог бы ужиться с кристально честным человеком. Впрочем, порок, поощряемый королем — скорее, добродетель. Но коль скоро у вас имеется корыстная причина, я желаю не порицать ее, но знать. Она моя. Так поделитесь ею. Эгас Коэльо. Я был рожден блюсти порядок. Ферранте. Но есть еще какая-то причина. Эгас Коэльо. Я готов поверить тому, во что верит ваше величество, ибо ему не свойственно ошибаться. Ферранте. Выпрямись! Встань, человек! Вас то и дело приходится поднимать. Вы — как верблюды африканцев, что падают на колени при входе в каждый город. Ах! Когда я вижу этих коленопреклоненных идиотов, мне начинает казаться, что уважение — страшное чувство. Ну, отвечайте. Почему вы хотите смерти Инес де Кастро? Эгас Коэльо. Если вашему величеству угодно так меня терзать, я скажу что попало: того ли вы добиваетесь? Я уже говорил, что я думаю. Ферранте. И это все? (Пауза.) Ну же? (Пауза.) Однажды вы тоже состаритесь. Силы вас покинут. И ваши тайны проявятся помимо вашей воли. Их явят губы, то безвольно распущенные, то судорожно сжатые; их явит взгляд, суетящийся то в поисках поживы, то в попытке что-то утаить. (Пауза.) Вы разом и льстите, и лжете: то и другое вместе — чересчур. (Пауза.) Я знаю, что у вас на все свои соображения, которые вы только и блюдете, а уж попутно — служба королю, и мне понятно, что они бесчестны, и, тем не менее, я вам доверяю. Странно — однако, в этом мире странно все. Да это и к лучшему, ведь странности мне милы. Да, я знаю, почему я вас люблю: вы сумели войти ко мне в доверие, совсем того не заслуживая, а ловких я люблю. И я вам доверяю — во всем, за исключением дела доньи Инес. Я не стану убивать Инес де Кастро. (Пауза.) Вы слышите? Я не стану убивать донью Инес. Уходите через мой кабинет, там захватите приговор епископу Гвардскому. Вам смерть нужна? У вас в руках епископ. Упейтесь этой кровью, и будет вам! (В сторону.) О, царство Божие! Как за него я силюсь удержаться, и жилы напряжены, как якорные тросы корабля! О, царство Божие! (Зовет.) Пажи! (Указывая на столы.) Уберите эти столы. Меня от них воротит. Ферранте выходит в сторону кабинета. Пажи принимаются таскать столы. Первый паж (паясничая). Мы, милостью божьей, высочайший повелитель... тра-тата тра-тата... Второй паж (так же). Пусть ваше величайшее величество соблаговолит снизойти... тра-тата тра-тата... Третий паж, Дино дель Моро (так же). Dominus vobiscum adjutorium nostrum... тра-тата тра-тата... Ферранте (который вернулся один и видит их). И вправду верна поговорка: "Кот из дома, мыши в пляс". Да можете вы хоть минуту без глупостей? Первый Паж. Да простит нас ваше величество, не можем. Ферранте. Не можете! Но почему? Первый Паж. Такими создал нас Господь. Ферранте. Ну, если уж Господь... то следует смириться. Пригласите донью Инес де Кастро. (Пажи уносят стол.) Не опрокиньте хотя б чернильницу, уж этого Господь не замышлял. Первый Паж. А что нам будет, если опрокинем? Ферранте (наблюдая за ними). Извольте быть повнимательней! Первый Паж. Нас повесят? (Паясничая.) Ах! Нас повесят! Хрусть-хрусть! Ферранте. Бедные детки, вы глупее мартышек, те хоть что-то понимают. Сцена третья Ферранте, Инес Ферранте. Благодарите Бога, донья Инес: мои пажи не опрокинули чернильницу на ваше платье — на ваше прекрасное платье. Вы слышали их смех: день их жизни минул, а им и невдомек. Они боятся меня не больше, чем мой сын в их годы меня боялся. Они подчас меня задевают за живое своим простодушием, но когда они повзрослеют, а значит, сделаются лицемерами, их простодушия мне будет не хватать. Их роль при дворе вовсе не та, что им приписывают: пажи лечат меня от моих грандов. С двумя из них я только что совещался. Африканцы говорят: кто окружен толпою слуг, тот окружен толпою дьяволов. Я то же сказал бы о моих министрах. Они меня опутали, как плющ, цепляющийся за морщины дуба, и тянут остатки сил. Я буду погребен мошенниками! Мой первый министр — наипервейший мошенник. Он не однажды меня обводил вокруг пальца, да как ловко. Но что поделать, я его прощал. Вот только на кого мне опереться? Быть может, на врагов моих врагов? Но эти тоже мне враги. Мне остаются только недоумки, они готовы служить мне преданно и беззаветно; но все, кто служит беззаветно, не годны ни на что. Важные вопросы решаются неважными умами; постановления принимаются с твердым намерением им не подчиняться; на совещаниях никто ничего не знает; обсуждения кончаются на полуслове, поскольку пора обедать; решения принимаются случайно или в угоду самолюбию; негодование подчас и справедливо, но исходит от человека, столь же бесчестного, как и предмет его негодования. Вот что я вижу при дворе уже тридцать пять лет. Инес. В таком случае я не сомневаюсь, что это свойственно не только нашему королевству, государь. Ферранте. Вы правы. Слава Богу, говорят, у соседей творится то же. А посему мы можем продолжать в том же духе. Править королевством — что милостыню раздавать: начал — не остановишься. Но я заговорился о том, что меня всечасно гнетет. (Показывая в окно.) Смотрите, весна. Но как она похожа на прошлогоднюю! Разве этого не довольно, чтоб умереть со скуки? А ведь весна — творение Божие. И, значит, Бог — смиренник. Инес. Каждый год весна одна и та же, но мне кажется, что каждый раз она приходит впервые. Есть на свете события, всегда одни и те же, но всякий раз, когда со мною происходит такое, мне кажется, что Бог спускается на землю. Ферранте. По мне, так все повтор, припев и ритурнель. Я целыми днями делаю все те же дела, и с каждым разом все хуже. Тридцать пять лет правления — это слишком. Моя фортуна состарилась. Я пресыщен властью. Мне постылы равно и правосудие, и благодеяния: мне надоело угождать неблагодарным. И неудачи, и успехи мне приелись, и я не различаю их вкуса. Да и люди стали мне казаться близнецами, все на одно лицо. У всех одно и то же на уме, все смотрят исподлобья и мои мысли угадать стремятся. И жизнь меня оставляет, день ото дня тускнея — так меркнут свечи, гасимые рукой неумолимой, в великий четверг на всенощной, что призвано означить последовательное оставление Христа учениками. И скоро, в смертный час, я удовлетворенно прошепчу, бесстрастно в памяти перебирая утраты: "И об этом я тоже не жалею". Инес. Скоро! Но у вашего величества впереди еще многие годы жизни... Ферранте. Нет. Скоро моя душа достигнет высшей точки полета, подобно орлу, изголодавшемуся по простору и свету. Еще немного — и я предстану перед Господом. И наконец узрю свет истины... Инес. Государь, когда столь мрачные раздумья на вас навеяла беседа с вашими министрами, я готова пасть на колени перед Богом, благодаря его, что с этими людьми меня ничто не связывает. Ферранте. Да знаете ли вы об их затеях? Они стремятся запугать и вас, и дона Педро. Инфанта, к сожалению, отбывает завтра. Она меня оставит в этих залах, где воздух еще дрожит от ее негодования, я остаюсь один, терзаясь, что не смог удержать при себе этого орленка, все из-за вас и ваших сантиментов. Но я не сержусь на вас. Инфанта горяча и неукротима, и колыбелью ей был железный щит, а вы — вы будто были рождены улыбкой... Но это не означает, что я теряю инфанту навсегда. Женитьба дона Педро на инфанте могла бы состояться позднее, если Папа согласится расторгнуть ваш брак, и если дон Педро с этим смирится. А гранды мои хотят, чтобы я добился согласия Папы, проявив жестокость к принцу и к вам. Если б у них хватило отваги — но где им взять отваги! — они потребовали б вашей головы. Они кидаются на меня, как собаки на быка. Я сопротивляюсь; они обвиняют меня в малодушии. Будто бы случайно доминиканец, служивший вчера в моей капелле, проповедовал о твердости. Знаете, я ничто так не уважаю в человеке, как умеренность в применении власти, которою он наделен. Порою проще власть употребить, чем воздержаться от этого. Неупотребление власти — одно из изысканнейших на свете удовольствий. Однако оно почитается за слабость, и приходится терпеть напрасное презрение, тяжелей которого на свете нет ничего. Инес. Государь, каким бы строгим наказание, наложенное на дона Педро, мне ни казалось, теперь я понимаю, что оно могло быть еще суровей, и я за вашу доброту вам благодарна. Ферранте. Не надо благодарности! Будьте искренни. И знаете, прошу, не говорите о моей доброте. Подчас в моей душе проносятся порывы доброты, но это лишь порывы. Нет, я не добр, запомните. Я как все: иногда я чувствую, как в моей душе змея вскидывает свою глянцевую головку. И вовсе не по доброте я избавил принца от более сурового наказания, но по расчету: кому придет в голову отсечь ногу оступившемуся ослу? И вам я не намерен делать зла не по доброте, а из политических соображений. Войдите в мое положение. Мне нужно достигнуть двух целей. Во-первых, чтобы Папа расторгнул ваш брак. Конечно, в Риме все покупается и продается; но Папа на меня имеет зуб, и он, как и простые смертные, будет действовать в угоду страсти, а не интереса. И тем не менее, я постараюсь договориться. Затем мне нужно подвести дона Педро к согласию на брак с инфантой. Вы согласны помочь мне? Инес. О, государь! Как мне тяжка ваша просьба! Такая нежность, явленная перед Богом, окажется... Ферранте. Ну, причем тут нежность! Подобные чувства уже давно перестали волновать меня. Будьте благоразумны. Повидайтесь с доном Педро и постарайтесь его уговорить. У вас есть все, чтоб в этом преуспеть. Инес. Я его увижу? Ферранте. Да, я вам позволю с ним увидеться. Инес. Спасибо, государь! Вот счастье! Вот радость! Ферранте. Успокойтесь. Не стоит так легко поддаваться радости. Инес. Но когда же? Завтра? Жизнь снова для меня заиграла всеми красками, развернула свой павлиний хвост. Ферранте. Завтра. При входе в замок Сантарен. Стража останется неподалеку. Инес. А вы мне не позволите войти в замок и ненадолго остаться наедине с Педро? Ферранте. Нет. Снаружи. И стража будет наблюдать. Спросите его, готов ли он к помолвке с инфантой, если Рим пойдет на расторжение брака, а я тогда сменю мой гнев на милость. Я сожалею, что вынужден ставить условия. Но нужды королевства заставляют меня прибегнуть к такому языку. Инес. Но вы, вы разве не хотите его увидеть? Ферранте. При виде него я мигом теряю терпение. Мы с ним живем в разных мирах. Его присутствие нагоняет на меня скуку и тяготит меня. Но вы не думайте, что охлаждение — это горько. Напротив, вы и представить не можете, как замечательно понять, что ты уже не любишь. Я даже не знаю, что лучше: разлюбить самому или понять, что это сделали за тебя. Инес. Разлюбить свое дитя! Ферранте. Чему тут удивляться? И вы с Педро однажды поймете это. Любовь похожа на бесчисленное войско: вчера оно заполоняло равнину, а сегодня его и след простыл. Инес. У нас — иначе. Ферранте. Все страсти превращаются в привычку или долг, нарушить которые недостает решимости. Инес. Вы говорите о сыне! Ферранте. Что мне узы крови? Есть единственная связь: связь уважения или любви. Богу известно, что сына я любил, но приходит минута, когда нужно порвать с тем, кого любишь. Нам следовало бы уметь мгновенно порывать с детьми, как мы поступаем с любовницами. Инес. Но вы же его еще любите! Ферранте. Моей любви он не достоин. Инес. О! Если мы примемся подсчитывать, кто чего достоин! Ферранте. Все, что я сделал для него, тяжким грузом ложится мне на сердце. Допустим, я люблю его настолько, чтобы страдать оттого, что я не люблю его еще больше. Я начинаю стыдиться самого себя: я некогда поверил в свою любовь к нему и оказался неспособен сохранить ее. Ступайте, донья Инес. После свидания с доном Педро вернетесь ко мне. Расскажете мне, опечален ли он, понимает ли он смысл моего наказания. Если только вы мне сообщите, что он согласен, вы меня безмерно обрадуете. Я жду успеха: я очень в нем нуждаюсь. Ступайте. КАРТИНА ВТОРАЯ У входа в замок Сантарен. Сельский пейзаж. Сцена четвертая Инес, Педро Инес (бросаясь в объятия Педро). Ни слова! Молчи! Боже, дай мне сил пережить немыслимое счастье! Кажется, отныне мне внятно лишь то блаженство, что граничит с безумьем... Педро. Инес, если ты... Инес. Ни слова! Этот миг уже, быть может, не повторится. После я смогу все выдержать. Но не отнимай у меня этой минуты. Еще на миг, на краткое мгновение я прильну к мужскому плечу и смерть отступит. (Пауза.) Быть подле тебя и иметь на это право, прикасаться к тебе и говорить, что земля может вынести подобное, когда зло и смерть по-прежнему на свете существуют, и нам тоже придется умереть! Педро. Солдаты смотрят на нас... Инес. Вот мужчины: всегда боятся выглядеть смешными, боятся там, где не до смеха. Солдаты смотрят? И пусть! Пусть смотрят, глядят во все глаза и пусть ответят, умеют ли они любить так же, как любим мы. (Пауза. ) Это твое сердце так сильно стучит или мое? Педро. Наше. Инес. Мне хотелось бы отдать за тебя жизнь. Ты смеешься? Как ты смеяться можешь? Педро. При виде твоей горячности. Ты на меня набросилась, как волк на ягненка. Инес. Знал бы ты, я целый час в постели пролежала, прежде чем идти к тебе, чтобы набраться сил и справиться с собой, когда тебя увижу! Какие дни я прожила! Произнося твое имя в одиночестве, в мечтах. Мне казалось, что меня пронзила стрела. Я смотрела на небо и кричала: "Эй! Поменьше синевы, отдай мне мужа!"; я вставала и шла к фонтану (лишь его прохлада могла меня немного поддержать) или срывала цветок и приносила его к себе, и он был моим наперсником. И вот я снова с тобой. Я слышу твой знакомый запах... Когда я увидела тебя, мое сердце сорвалось с цепи. Ах, еще один глоток. Нет, я не выпущу тебя — так хищные птицы в минуту соития клювами впиваются друг в друга, катаясь в пыли. Педро. Солдаты так и уставились на нас... Инес. И пусть! Пускай стреляют из своих мушкетов! Я с радостью принять готова смерть, мою и моего ребенка, если смерть навсегда пригвоздит меня к этому мгновению. Нет, ты не можешь знать, чем были для меня четыре прошедших дня. Первый удар судьбы мы приемлем горделиво и даже с вызовом. Но позднее наша участь нас начинает понемногу терзать. И надо видеть несчастного, сраженного судьбой, на третий день. Я вскакивала по ночам в холодном поту, я заметила, как в эти три дня я похудела. И, беседуя с твоим отцом, я проявила ту же слабость, что и ты. Тогда ты не решился сказать ему о нашем браке. Теперь я не смогла признаться, что жду ребенка. Не знаю, как я умолчала, ведь я могу говорить о нем без конца. Педро. Как поживает этот славный мальчуган? Инес. Днем он меня почти не беспокоит. Но ночами... Он прижимается к самому моему сердцу, и мне хочется еще нежнее приголубить его и согреть сильнее. Иногда он шевелится, еле-еле, как лодка на тихой воде, а то вдруг резко повернется, и меня пронзает боль. В глубокой тишине я снова жду, что он подаст мне какой-то знак: мы соучастники. Он робко постукивает, и я таю от нежности, потому что мне успело померещиться, будто он умер, ведь он такой хрупкий. И я прошу его шевелиться непрестанно, избавив меня от минутной тревоги, когда мне кажется, что он уже не шевельнется. Но мне приносят божественную радость мгновенья, когда я убеждаюсь, что он жив. Педро. Пусть жестокий мир, в который ему предстоит войти, не встретит его в штыки, ведь он еще вражде не обучился. И пусть земля его приветит, ведь он не знает ее ужасных тайн. Но скажи, почему король позволил нам увидеться? Инес. Он хочет... Но этого не хочу я! Педро. Чего он хочет? Инес. Чтобы я тебя уговорила согласиться на брак с инфантой, если Папа расторгнет наш союз. Но я не хочу этого, я хочу, чтобы ты был только моим. Ты любишь меня? Педро. Я люблю тебя, как солнце любит песок. Я люблю тебя и еще я люблю тебя любить. Инес. Значит, тебе меня не хватало? Педро. О, сумасшедшая! Будем же серьезны. Отец был обходителен с тобой? Инес. Весьма. Он был со мною очень откровенен. Он сокрушался о своих министрах, которые настраивают его против нас, и жаловался, что устал от власти. Как все эти огромные пустые залы должны напоминать ему об одиночестве, уделе всякого правителя! А непролитые слезы должны звенеть и отзываться эхом, подобно шагам на мраморных полах! Он просил меня понаблюдать, печален ли ты, и мне кажется, я вижу доброжелательность и благородство его души, а если он и суров, то вынужден к тому. Педро. Его поступки бывают ужасны. Инес. Ну, верно, не без причины. Педро. О! Причину всегда нетрудно отыскать. Но нарисовать портрет нашего короля не легче, чем изваять статую из морской воды. Инес. А еще он говорил не очень лестно о тебе. Но когда о тебе говорят что-то нехорошее, меня это не волнует. Наоборот, мне кажется, что я начинаю любить тебя еще больше, ты еще полнее принадлежишь мне. Нет, я боюсь не короля. Вся наша судьба зависит от него, и только от него. И все же у меня какой— то смутный страх, исходящий от чего-то помимо короля. Педро. Каких только страхов нет в твоем печальном сердце! И даже теперь, в моих объятиях! Инес. Я думаю о том мгновении, когда нас разлучат. Педро. Ты, Инес, всегда или в прошлом, или в будущем! И вечно смотришь на меня, будто в последний раз. Но что там? Наши стражи забеспокоились... Инес. Ты только о них и думаешь! Когда б ты истинно меня любил, ты их не замечал бы. Педро. Слышишь? Кто-то скачет по дороге. Инес. Ах! Довольно! Хватит! Значит, стоит двоим обняться, и недоброжелатель уж тут как тут, готов их разлучить? Я не двинусь с места. Педро. Солдаты возвращаются за нами... Инес. О, смерть моя, не торопись, помедли. Дай мне еще мгновение. Я не двинусь с места. Пусть даже сам Господь мне явится из этого куста. Педро. Инфанта! Инес. Здесь! Она! Несомненно, по наущению короля она пришла сюда перед отбытием поговорить с тобою о помолвке. И хочет у меня отнять тебя. Не говори с ней. Возвращайся в замок и откажись с ней говорить. А хочешь, я сама ей путь загорожу. Солдаты окружают принца и уводят его в замок. Сцена пятая Инес, инфанта Инфанта (в сторону кулис, обращаясь к своим людям). Прошу вас, останьтесь в стороне и ждите меня. (Обращаясь к Инес.) Донья Инес де Кастро! Инес (с вызовом). Ваше высочество! Инфанта. Вы думаете, я желаю видеть принца — и ошибаетесь. Мне нужно видеть вас. Вы говорили с королем вчера? Инес. Да, принцесса. Инфанта. И как он вам показался? (Неопределенный, сдержанный жест Инес.) Ну, хорошо, я вам скажу сама. У вас на шее — багровая отметина от цепи с медальоном. В то место ударит завтра секира палача. Инес. О Боже! Инфанта. Короли любят изображать львов на фамильных гербах и орифламмах. И однажды какой-нибудь из этих львов закрадывается к ним в сердце. Вы не заметили потусторонней зелени его лица? Можно подумать, наш государь забыл распорядиться о собственных похоронах. И тяжесть львиная во взоре. Король страдает оттого, что скоро умрет: но именно в конце корриды бык озлобляется всего сильнее. О, я не говорю, что король бесповоротно задумал вас уничтожить. Он как все мужчины: переменчив, слаб, не сознает своих желаний. Но одна опасная мысль клинком вошла в его сознание, и он не отверг ее с должною решимостью. Инес. Откуда вы это знаете? Инфанта. Один из пажей сказал мне. Инес. Один из пажей! Инфанта. Мой приближенный расспросил пажей, которые вчера подслушивали у дверей во время совещания короля с Альваро Гонсалесом и Эгасом Коэльо. Двое пажей ничего не знали толком, а может, не хотели отвечать. Но третий, самый юный, оказался смышленее других. Инес. Самый юный! Похожий на херувима! Инфанта. Юный дьявол всегда похож на херувима. Инес. Он проболтался?.. Верно, по легкомыслию? Инфанта. Нет, с расчетом. Инес. Вот ужас! Инфанта. Вы хотели сказать: благословенный случай. Итак, Эгас Коэльо и Альваро Гонсалес потребовали вашей смерти. Король мог разом пресечь их разговор, сказав свое решительное нет. Но обсуждение тянулось бесконечно. "Ну, прямо как в суде", по словам пажа. И, наконец, король сказал: "Ваши слова я обдумаю". Потом король остался наедине с Коэльо, но паж уже отправился за вами. Инес. "Ваши слова я обдумаю"... Это еще не смертный приговор. Король все время говорил со мною так открыто... Инфанта. Мой отец говорит о короле Ферранте, что он играет с собственным коварством подобно младенцу, играющему со своею ножкой. Инес. "Ваши слова я обдумаю"... Он, возможно, хотел собраться с мыслями. Инфанта. Ах, донья Инес, донья Инес, я знаю свет и все его пружины. Инес. Да, вам они известны! Подумать только, за три дня вы, чужестранка, столь юная, разузнали такие тайны. Я могла бы прожить при дворе долгие годы, да так и не узнать, что обо мне толкуют. Инфанта. Но я была воспитана для власти. Инес. А что говорил король о доне Педро? Инфанта. Если верить пажу, король не говорил о сыне. И вот что я хочу сказать вам, донья Инес: ветер благоприятствует, и я отбываю завтра. Смотрите: вон облако, похожее на птичье крыло! Оно летит в Наварру. И эти, тонкорунные, торопятся к моей Наварре, всегда подвижной от овечьих стад. Да, завтра, в этот час, с благословения Господа, я рассеку морскую пучину: с каким азартом течения завертятся вкруг моего форштевня, но тут же улягутся в смущении, будто признав меня! О, моя Наварра! Я так стремлюсь к тебе, что уже почти угадываю вдали твой берег. Но к делу! Я предлагаю вам отправиться со мной. Вы будете при мне. Пока вы в Португалии, опасность постоянно будет над вами нависать. Когда же вы примете мое покровительство, король не посмеет вас и пальцем тронуть: повторно оскорбить меня он не дерзнет. Но решаться вам нужно немедля, оставив все как есть в Мондего. Я знаю, люди скорее умрут, чем бросят свои дела на произвол судьбы или потрудятся не мешкая их привести в порядок. Но что для вас важнее: ваша жизнь или Мондего? Последуйте со мной в Наварру и выжидайте. Либо король умрет, тогда вы вернетесь королевой. Либо король погубит сына... Инес. О! Инфанта. Простите меня! Инес. Но кто мог убедить вас... Инфанта. Я не говорю, что Ферранте намерен так поступить сию минуту. Но сегодня жив, а завтра жил. Тем более, если твоя жизнь зависит от короля. Ведь он рожден непостоянным, и преуспел, выдавая непостоянство за политику. Он водит рыбу на крючке, пока его терзают сомнения и он не может ни на что решиться, однако он наловчился превращать такие проволочки в расчеты. Он бездумно противоречит сам себе, не в силах принять решение, и делает это постоянно, чтобы замести следы. Он смешивает чудовищные вещи; его мыслей никто не ведает, поскольку он и сам не знает ничего, за исключением минутных интересов. Но долго ли продлится интерес щадить дона Педро и вас? Инес. Я, право, потрясена. Но как я вам признательна, поверьте... Не чаяла найти поддержку у вас! Инфанта. Бывает божественная радость, когда мы верим, что нами доволен Господь, и радость человеческая, тогда мы сами довольны собой. Спасая вас, я обретаю обе. И более вторую, ибо природа мне велит, скорее, вас ненавидеть. Но что мне до природы! Инес. Конечно, сеньора, на вашем месте... Инфанта. Не забывайтесь, донья Инес. На моем месте не может быть никто. Инес. Простите меня, Инфанта. Ваш высокий ранг... Инфанта. Там, где я нахожусь, не существует рангов. Донья Инес, я вас избавляю от изъявлений учтивости: вы в них неловки. Они вам ни к чему, вы прелестны и так. Знайте, я ни минуты не ревновала к вам. Мне даже было нелюбопытно узнать о вас. Настолько дон Педро мне безразличен. "Она прекрасна", — говорили мне, я думала: "А я недосягаема, с величием красоте тягаться не под силу". Потом мне сказали: "Она нежна ко всему на белом свете", — и эти слова мне запомнились. Я их истолковала так: она — подруга всему, что есть на свете нежного. Мне рассказали, что много лет подряд вас причесывает из рук вон плохо один и тот же парикмахер, а вы не гоните беднягу лишь затем, чтоб не обидеть. (Инес прикасается к волосам.) Нет, не волнуйтесь. Ваши волосы уложены рукою милосердия, и это прекрасно! Инес. Видите ли, иногда мне приходится дать отдых волосам. И целый день хожу, забрав их простым узлом. Признаться, такая небрежность входит в привычку. Инфанта. Поверьте, ваши волосы в порядке, и вы напрасно тревожитесь. Я, наконец, узнала, что до двадцати четырех лет вы жили в Испании, и я уже не удивлялась вашим достоинствам. И то, что вы — внебрачный ребенок, меня расположило к вам еще более. Мне захотелось вас увидеть, и я велела одной из моих придворных дам, маркизе де Тордесильяс, встать подле вас во время мессы в церкви Санта-Клара, и ни на шаг от вас не отходить, чтоб я могла узнать вас. Но дамы то и дело вставали, норовили при всякой возможности юркнуть на другое место, чтоб вдоволь наболтаться друг с дружкой; к тому ж однообразие платьев, полумрак — и вот я потеряла вас из виду. Тогда я подозвала маркизу и велела ей чуть надорвать вашу накидку... Инес. Ах, это были вы, ваше высочество! Инфанта. Да, я. На шее открылась прореха, и по ней, по крошечному островку, белевшему в церковном полумраке, я за вами следила. Я долго следила за вами, донья Инес. И я увидела, что дон Педро полюбил вас не без причины. Инес. Когда бы вы его узнали покороче, вы б поняли, что у меня гораздо больше причин любить его. Инфанта. Я вам поверю, только чтоб вам польстить. А знаете, кого я встречу сегодня на вечерней службе? Маркизу де Тордесильяс, она наверняка будет молиться, чтоб наше свидание обернулось вам во благо. Итак, донья Инес, внемлите молитвам доброй маркизы. Согласитесь отправиться со мной в Наварру. Инес. Нет, принцесса, не могу. Инфанта. Но почему? Инес. Когда благородную птицу неволят, она не вырывается. Вы указали мне облако в форме крыла. Если бы у меня было крыло, оно послужило бы мне не для бегства, а для защиты. Инфанта. Да, благородство обходится недешево. Но вы еще свободны. Быть может, у вас в распоряжении только день: так распорядитесь им разумно. Инес. Нет! Нет! Я могу дышать только подле дона Педро! В любых условиях, пусть самых жалких, лишь бы не покидать его. И, если понадобится, я умру с ним вместе или ради него. Инфанта. Никто не стоит того, чтобы ради него умирать. Инес. Но любимый стоит! Инфанта. Мне пока что не удалось понять, как можно любить мужчину. Те, с кем я была знакома ближе, почти сплошь оказались мужланами, а трусами — все поголовно. Трусость: вот слово, которое, по-моему, неразрывно связано с мужчиной. Инес. Что же, вы никогда не любили, инфанта? Инфанта. Бог миловал. Инес. Но вас наверняка любили? Инфанта. Если бы какой-то мужчина решился на такую глупость, я уделила бы его любви так мало внимания, что вскоре о ней позабыла бы. (С внезапным простодушием.) Слышите пташек? Они поют мне дифирамбы. О! Не думайте, что я честолюбива: во мне нет честолюбия ни капли. Но нет нужды считать себя достойной славословия, чтобы любить его. Ну, Инес? Поедете со мной? Я вам вручаю вашу жизнь. Дыхание королей бывает не в меру жарким. Оно вас сожжет. Инес. Оно сжигает то, чему и без того суждено сгореть. Я рождена не для борьбы, а для любви. Когда я была маленькой, и мои груди едва наметились, меня уже переполняла любовь к моим куклам; и непременно одну из них я назначала влюбленным принцем, а другую — его возлюбленной. О, если бы тогда мне сделали насечку на груди, она бы стала истекать любовью — как те растения, что источают млечный сок, чуть им надрежут стебель. Я только и умею, что любить. Посмотрите на этот водопад: он не борется, а вторит изгибам склона. Нужно позволить водам изливаться. Инфанта. Вода не льется, но устремлена. Она приводит в движение мельницы. Воду направляют в каналы. Ее колотят весла и режут кили кораблей. Она повсюду терпит притеснения! О! Как вы... мягки! Инес. Лишь мягкие плоды впивают всю благодать Всевышнего. Инфанта. Прошу вас, не надо при мне восхвалять нежность и мягкость: мне неприятно это. (Усаживает Инес на скамейку и садится сама.) Вот в Испании вы скоро обретете силу. Не надо себя обманывать: я знаю, здесь Испанию не любят. Португалия — это женщина, прильнувшая к Испании; и все же Испания остается в стороне: одна горит и в одиночку безумствует, мешая Португалии дремать. Если бы наш брак с доном Педро состоялся, мужчиной была бы я, и я мешала бы ему дремать. Инес. Ваше высочество, вы говорите, король не посмеет вам отказать, я умоляю вас, добейтесь помилования дона Педро! Инфанта. Я хочу спасти не дона Педро, а вас. Едемте в Памплону. Она, как цитадель, окружена высокими горами; и моя душа там обитает, переносясь с вершины на вершину, и неусыпно бдит, и не позволит никому... Король туда, за эти горы, к вам не дотянется. Едемте в Памплону, даже если жизнь при моем дворе вас не привлекает. Вы почувствуете себя в безопасности, а это чувство скрасит жизнь и на чужбине. Ваша душа окрепнет. Инес. Моя душа — в моем любимом. Инфанта. Вы так мягки, но сколько в этой мягкости отваги! Инес. Не говорите мне об отваге: я могу ее лишиться мигом. Инфанта. Когда-то на вашу девственную грудь, в едва наметившуюся бархатистую ложбинку упала ресница, да там и осталась; будто раненая птица в полете обронила перо. Ресница чуть шевелится, словно дышит. Но, донья Инес, птица ранена. Долго ли она сможет летать, если не найдет пристанища? Однажды она уже не возвестит приход весны. Оставьте мне надежду, что я еще могу найти слова, которые вас убедят. Подумать только — вы пройдете мимо меня! А я, инфанта Наварры, не смогу вас убедить! Я не смогу убедить существо, которому желаю только добра! Но почему моя к вам доброта не отразилась в моих чертах и не проникла в голос мой так явно, что было б невозможно не услышать? Но, может, вас пугает мое лицо? Вы боитесь незнакомых? Или у меня лицо лоснится от пота? Или я слишком много наговорила? Когда пытаешься убедить, и уже упущена минута, когда это было еще возможно, все, что бы ты ни сказал, настораживает и охлаждает собеседника. Вы, верно, думаете: "Что ей за нужда так усердствовать? Нет ли тут ловушки?.." О, ворота! Отворитесь! Каким заветным словом вас отомкнуть? Но я молчу, и в горле пересохло. (Пауза.) Я, верно, похожа на лошадь в мыле: испарина, едва дышу. Все потому, что в горле пересохло, и эта раскаленная дорога, линялая, как львиная шкура. У меня внутри все полыхает, будто ангел тьмы вонзил мне в горло по рукоять свой огненный меч. Помните, как люди со стен осажденного Иерусалима вскричали: "Сеннахирим!" На что вам уповать? Ах, какая глупость, что сильного желания мало, чтобы сдалась желанная твердыня. В последний раз: поедете со мною, Инес? Инес. Принцесса, не сердитесь, не могу. Инфанта (подымаясь). Ну, что ж! Вы упустили минуту, когда я вас любила. Теперь вы меня сердите. Почему ваша жизнь должна меня заботить, когда она не заботит даже вас? Инес (подымаясь). Я сержу вас, сударыня? Инфанта. Вы меня разочаровали. Так умрите, донья Инес! Умрите поскорей, пусть ваша смерть не мешкает отныне. Пусть ваши черты не успеют во мне запечатлеться глубоко. Чтоб я могла их стереть, забыть: так с мраморного пола водой смывают кровавое пятно. Я думала, мое воспоминание о Португалии развеется, как дурной сон, но теперь это невозможно: из-за вас. Вы одна отравляете мне сладкий мед забвения — помните, как сказано в Священном Писании о мухе, попавшей в благовоние... Уходите, донья Инес, Бог с вами. Разве не прекрасно: что бы с нами ни приключилось, пусть даже мы грешны, мы всегда можем сказать: "С нами Бог". Взгляните на небо, там Он, и Он вас защитит. Инес. Бог защитит меня, если я достойна этого. Но зачем смотреть на небо? Стоит мне поднять глаза, мой взор тотчас же клонится к земле, где я пережила божественное. Инфанта. Ну, дорогая моя, если вы не хотите смотреть на небо, оборотитесь к преисподней. Попробуйте завоевать пажа, того, что из преисподней, и через него узнать о намерениях короля. Его зовут Дино дель Моро. Он андалусец. Андалусцы ненадежны. Продаст отца родного. Инес. Мне кажется, я никогда бы не посмела подтолкнуть ребенка к предательству. Инфанта. Даже если на карту поставлена жизнь и ваша, и дона Педро? Инес. Педро!.. Но ребенок! Ребенок... может, когда-нибудь и у меня вырастет такой же сын... Инфанта. Что ж, донья Инес! Будьте на недосягаемой высоте, вас это, безусловно, прельщает. Будьте возвышенной, отказываясь покинуть Португалию. Будьте возвышенной, не желая никого толкать на предательство. Упейтесь вдоволь вашей высотой — и захлебнитесь. Прощайте. Инес наклоняется, берет руку инфанты и хочет поцеловать ее. При этом бриллиантовый браслет инфанты расстегивается и падает. Инес подбирает его и протягивает инфанте. Оставьте его себе, Инес. У нас принцесса королевской крови не может взять ничего от человека постороннего. Раз этот браслет так плохо держится на моей руке, пусть он будет символом того, что я не сумела удержать вас. Инес. Если это символ, то на свете есть и такое, что много чище бриллианта. Инфанта. Вы правы. (Она берет браслет, бросает его оземь, наступает на него каблуком. Пауза.) Поцелуйте меня. (Целуются.) Храни вас Бог! (Одна, глядя на водопад вдали.) ...нужно позволить водам изливаться... АКТ ТРЕТИЙ Зала королевского дворца. Почти полная темнота. Только часть залы близ горящего очага освещается неровным светом пламени. Сцена первая Ферранте, Инес, затем паж Ферранте. Дух, идущий от моря, не так горчит, как тот, что исходит от сердца семидесятилетнего старика. Не знаю, зачем люди моих лет лгут себе, что будут жить вечно. Что до меня, я не заблуждаюсь. Скоро курносая мне нахлобучит свой черный шлем. Но признаться, я умираю уже давно; и надо лишь докончить дело. Инес. Опять, государь, опять мрачные мысли! Ферранте. Мне бывают видения. Особенно ночами: ночь — колыбель всему, и в том числе — ужасным прозрениям. В глубокий час ночной, лежащий во прахе гордости, глубокий, как дно ложбины меж волн... бывает, сердце остановится... Когда оно снова принимается стучать, я удивляюсь, что еще живу, — и даже досадую на это. Инес. Но ваши лекари... Ферранте. О моей болезни не знает никто, и все думают, что я проживу тысячу лет. Впрочем, лекари... Господь указывает нам наш час, и грех пытаться изменить его. Во всяком случае, вы, верно, правы, и можно согласиться с утверждением, что лучше стать жертвой лекаря, чем собственного сына. (Пауза.) Этой ночью — быть может, из-за вчерашней моей хандры — мне снилось, что я в агонии. Никакой телесной боли, и ясность полнейшая. Но, несомненно, некто был при мне, кому я дал понять, что с каждым мигом теряю силы. И с каждым мгновением на коже все ярче проступали красные прожилки. Я хотел кое-что записать на коже, но она почти истлела, и под нажимом пера местами рвалась. Инес. А что вам нужно было записать? Ферранте. Я писал: "Много лучший и много худший..." Потому что я был гораздо лучше и гораздо хуже, чем люди обо мне думали. Когда заря забрезжила сквозь оконные переплеты и занавеси, мне показалось, что длинные столбцы бледного света окружили меня погребальными свечами. Каждую ночь — или почти каждую — передо мной разверзаются такие бездны. И в эти часы я вижу... Вижу все, что я построил и что разрушил, я, король Португалии, победитель африканцев, завоеватель Индий, ужас бунтовщиков, Ферранте Великодушный, бедный грешник. И я вижу, что из всего построенного и разрушенного мною за более чем четверть века не сохранится ничего, все будет переиначено слепыми руками времени; только и останется, что портрет, висящий рядом с двенадцатью другими в Армерии Коимбры; глядя на него, посетитель не сможет припомнить ни единого поступка изображенного человека, и только подумает: "У этого, пожалуй, нос подлиннее". Инес. Государь, слава великих подобна тени: с их закатом она удлиняется. Ферранте. Ах! Что мне моя слава! Если б вы знали, как я далек от себя самого. И смрадное дыхание почитателей... И потом, не слава, а страдание идет со мною рука об руку. На знамени Португалии я умножил число символов, означающих раны Христовы. И сейчас этот король страдания перед вами трубит, как умирающий в лесу олень. Но мне нет нужды уединяться в лес и в горы перед смертью — я сам себе и горы, и лес. Моя стреноженная душа подобна зарослям колючек, и мне приходилось — ведь я был королем — из собственных мыслей воздвигать и гору, и священный холм. Паж (входя). Государь, дон Альваро Гонсалес настаивает, чтобы ваше величество соблаговолили принять его безотлагательно. Ферранте. Наша с ним встреча назначена на завтрашнее утро... Паж. Он говорит, у него важные известия. Ферранте. Скажи ему, что я приму его завтра. (Паж выходит. Обращаясь к Инес.) Но, может, вам было бы приятно взглянуть на того, кто требует вашей смерти? Инес. О, государь! Ферранте. Признаться, было бы забавно посмотреть, как вы встретитесь лицом к лицу. (Возвратившемуся пажу.) Опять ты! Паж (тот же или другой, входя). Дон Альваро вам передает записку. Ферранте (прочтя, с изменившимся лицом). О, горе! Горе! Горе! Пусть дон Альваро пройдет в мой кабинет. Я буду сию минуту. Потом вернись и разожги огонь. Он угас. (К Инес.) Донья Инес, подождите меня здесь. Выходит в сторону кабинета. Сцена вторая Инес, Дино дель Моро Инес (в сторону). Значит, паж сказал правду: они хотят моей смерти. (Возвращается тот же паж вместе с Дино дель Моро. Они принимаются мешать в очаге.) Бог мой! Тот самый! Если б он был один! Поговорить бы с ним... договориться... через него, в дальнейшем, узнавать... Немая сцена. Первый паж выходит. Инес подходит к Дино. Первый паж возвращается. Наконец, он выходит совсем. Инес (не зная как начать). Я знаю, вас зовут Дино дель Моро. Дино дель Моро. К вашим услугам, сеньора. Хотя... это только прозвище. Мой отец — Фернандо де Калья Фуэнте, маркиз Дуэро. Он управляет провинцией Хениль. Но его называют Фернандо дель Моро, с тех пор, как он, узнав, что его интендант, из морисков, тайком молился идолам, собственноручно заколол его. Мой отец, сеньора, может сравняться силой с двумя жеребцами. Инес. Лихой, знать, человек! А вы из Андалусии давно ли? Дино дель Моро. Уж год. Вы слышали про Хениль? Это самая большая река в Европе. Говорят, ее истоки в раю. Инес. И... вам не грустно жить вдали от дома? Дино дель Моро. Нет, вовсе нет! Инес. От сердца сказано. Я слышала о вас, Дино дель Моро. Дино дель Моро. А! От инфанты! Инес. Так что же... вы подслушиваете под дверью разговоры короля? Дино дель Моро. Не нарочно, сеньора. Так, услышал пару слов случайно, мимоходом... Инес. Неправда! Вы слушали нарочно! И это ясно написано у вас на лице. О! Если 6 вы себя видали! Да вы так же не в силах скрыть признание вашего лица, как и поднять кованый сундук. (В сторону.) Но как попросить его? Не знаю, как ему сказать... (Громко.) Значит, вам небезызвестно, что здесь есть люди, которые желают мне причинить зло, большое зло. И мне очень важно... (Из кабинета доносятся восклицания.) Дино дель Моро. Т-ш-ш... король! Говорите о чем-нибудь постороннем. Инес (громко и неестественно, указывая на веточку жасмина в бутоньерке на камзоле пажа). Сегодня жасмин, мой милый Паж... А намедни, кажется, в вашей бутоньерке была гвоздика. Вы любите цветы? Дино дель Моро. Когда я был ребенком, матери хотелось, чтоб у меня всегда в петлице был цветок. Инес. Когда вы были ребенком!.. А эти золотые и серебряные нити, вплетенные в ваши волосы... Дино дель Моро. Это тоже матушкина затея, она вплетала мне такие нити, когда я был ребенком. И говорила, что это на счастье. Инес. Но теперь, когда вы так далеко от вашей матушки... Дино дель Моро. Теперь я их вплетаю сам. Инес (в сторону). Какой он странный! (К Дино.) Ваша матушка... (В сторону.) Но втягивать его, совсем ребенка, в эти интриги... После разговора о матери... Нет, невозможно! Я не могу! (К Дино.) Дино дель Моро, зачем вы подслушиваете разговоры короля? Это лакейское занятие. И сыну Фернандо дель Моро оно не к лицу. Дино дель Моро. Король меня не любит. Так с чего бы мне любить его? Инес. Он вас не любит? Дино дель Моро. Он все время надо мной потешается. Ну, всегда! Он трунит то над моими кудрями, то над произношением. Он не может сказать мне и слова без насмешки. Инес. Напротив, коль он с вами шутит, то любит вас. Ведь кот, играя, нет-нет да и царапнет приятеля. Дино дель Моро. Ночью — ведь я танцую лучше всех пажей — я прыгаю за светляками и приношу их королю в горсти. И что же? Он никогда не скажет мне спасибо. Инес. На вас, однако, лежит большая ответственность. А что, король так любит светляков? Дино дель Моро. Он говорил, они похожи на него: то засветятся, то погаснут, то засветятся, то погаснут. Когда он мне сказал, что они на него похожи, я ответил, что они мерзкие твари. Инес. Вот видите, вы говорите королю гадости и после удивляетесь, что он на вас немного сердит. Но как бы там ни было, ужели этой мелочи довольно, чтобы его обманывать? Дино дель Моро. Тут его обманывают все. Инес. Но именно поэтому вам, да, вам не следует так поступать. Если вам разонравилось быть на службе у короля, попросите родителей забрать вас, найдите любой предлог. Грешно, замыслив предательство, оставаться подле человека, который вам доверяет. В ваши-то годы! Вам сколько лет? Дино дель Моро. Тринадцать. Инес. Вы говорите, тринадцать. Но, верно, двенадцать. Ведь нужно казаться старше, чем ты есть! Двенадцать лет! Вы — маленький мужчина, и уже научились причинять зло. Нет, вы должны остановиться. И ваша матушка сказала б то же. (Поправляя ему волосы.) Золотые нити в ваших волосах сияют не только вам на счастье, они напоминают, что вам тоже следует хранить чистоту. Дино дель Моро. Но, сеньора, разве я не оказался вам полезен, передав посыльному инфанты... Инес. Да, да, правда! Но все равно... вам больше не следует так поступать! Дино дель Моро. Король! Он стремительно выходит. Сцена третья Ферранте, Альваро Гонсалес, Инес Ферранте. Терпеть! Все время терпеть! Ох, как это тяжко! Тридцать лет на троне, и все так же связан по рукам. Донья Инес, дон Альваро Гонсалес, который часто вразумляет меня своими советами. Но, может, вы уже знакомы? Альваро Гонсалес. Если бы я когда-то встречал донью Инес, я не смог бы ее забыть. Инес. А я, дон Альваро, если и встречалась с вами раньше, то позабыла о том. Но поверьте, нынешнюю нашу встречу я не забуду. Альваро Гонсалес. Я вас умоляю, сеньора, не лишайте меня ваших милостей. Инес. Я вам их оставлю ровно столько, сколько вы мне оставите ваших. Ферранте (дону Альваро). Зайдите ко мне завтра утром. Но не стройте воздушных замков! Потому что я в безвыходном положении, да, да, да! Сцена четвертая Ферранте, Инес Ферранте. Вы оставались на свободе, а дон Педро вернулся в свои апартаменты во дворце и был ограничен только домашним арестом лишь благодаря моей надежде, что епископ Гвардский у меня в руках. И вот он от меня ускользает. Нунций передал мне через дона Альваро, что Папа счел бы тяжким оскорблением мою расправу с епископом. И нет сомнений, что Папа не расторгнет брак. Я как лев попал в ловушку. Я могу кусаться, прыгать, рычать — и все без толку. Ваши узы с доном Педро не могут быть разорваны прежде смерти Папы, да и то лишь при условии, что его преемник будет ко мне расположен. Как я устал от этой истории! Мне хочется, чтобы она приняла новый оборот. Я привык, что крупные дела улаживаются легко и быстро, а мелкие — хлопотно и долго. Это дело хоть и крупное, но хлопотное. И я устал от вас, от вашего существования. Устал желать вам добра, желать спасения. И зачем только вы живете? Ах, люди, весьма досадные препятствия. Я готов принять неустранимость реки или горы. Но бедная, слабая тварь, из плоти и нервов, которая неизвестно как и прямо-то держится... Вся моя постройка рухнула. Я черпал решетом. А ведь верно, зачем же длиться моим делам, когда меня уже не будет в мире? Ослабла тетива ума. Написанное мною прежде мне непонятно, я шепчу: "Кто автор? Что он сказать хотел?" Что прежде я знал — то позабыл. Я умираю, и мне кажется, что ничего не сделано, все в том же виде, как в год моего двадцатилетия. Разжались пальцы, все ускользает. На дудочке играл я Христа ради. Инес. Разве это не общий наш удел? Ферранте. Счастлив, кто мало дал, да и это малое забрал обратно. Счастлив тот, чьи дети не носят его имени. Инес. Счастлив тот, кого такие речи, лиясь рекой, оставят без участья. Ферранте. Моя-то река обмелела; я выдохся, подобно ветру в пустыне, что начинает кавалерийской атакой и сносит пласты песка, но внезапно слабеет и иссякает. И — ни звука. Вот такими глубокими мыслями делится король Ферранте, впрочем, не ручаясь за их оригинальность. Однажды я услыхал, проходя коридорами близ кухни, как негодный поваришко вещал, маша руками театрально: "Как ни ерепенься, а все одно сыграешь в ящик. Все там будем, все! И с нами наш король!" Я понял, что венчает мою философию последний кухонный слуга. Мы столкнулись раньше, чем он предполагал. Сцена пятая Те же, адмирал флота, Эгас Коэльо, еще двое сеньоров Адмирал флота. Государь, важная новость вынудила меня растолкать вашу стражу. Гнусное оскорбление было нанесено вашему величеству, и нужно безотлагательно распорядиться о наказании виновного. Шайка африканцев внезапным маневром высадилась в Тавире, они перерезали безоружных, распяли капитана, бросившего против них своих людей, и рядом распяли пса. Почти без потерь убрались восвояси. Наглость этих мерзавцев заслуживает примерного наказания. Они приберегают свои сюрпризы только для вашего величества. Или вы думаете, они дерзнули бы атаковать какой-нибудь порт в Андалусии или Валенсии? Никогда! Ферранте. И что же, никто не охранял морской границы с юга? Адмирал. По непростительному небрежению флот дона Лоренсо Пайвы в полном составе курсировал в это время к северу от мыса Сан-Висенти. Ферранте. Да, верно, бывают промежутки, несколько часов, когда королевство оказывается беззащитным: довольно лазейки, и враг проник. То же и с человеком: случаются часы, в которые даже сильный так слабеет, душою и телом — да как его и ноги носят? — что стоит его легонько толкнуть, и он падет. По счастью, враг редко чует этот час. Когда б он знал! Адмирал. И в этот час важно выглядеть решительным. Я прошу для Лоренсо Пайвы суровейшего наказания. Ферранте. Какого? Адмирал. В другое время я говорил бы о тюрьме. Но сегодня я прошу о смерти. Ферранте. Зачем нам быть суровей сегодня? Адмирал. Сегодня нам необходимы виновные. Ферранте. Я заметил, что обычно с убийством чересчур спешат. Еще два-три дня, и убитого уже не почитали б столь виновным. Сколько убийств совершено по недоразумению! Эгас Коэльо. Но, государь, речь только об одном человеке! Ферранте. Ведь Пайва немало послужил для королевства? Эгас Коэльо. Государь, я ожидал королевского гнева, и, право, не знаю... Ферранте. Когда стареешь, гнев обращается в печаль. Эгас Коэльо. Или в жалость. Но жалость — это бездействие, а чтобы проявить твердость, нужно превзойти себя. И вот, приходится все время превосходить себя. Адмирал. Ужели наш король готов снести такое оскорбление? Ферранте. Да, коль прощение выгодно ему. Но случай Лоренсо Пайвы — другое дело, и оно будет досконально рассмотрено. Мы к нему вернемся. Адмирал. Значит, преступник может избегнуть наказания! Раз так, велите, государь, меня отправить в Африку за смертью, когда ее вам жаль предателю назначить. Мертвому, мне не придется быть свидетелем безнаказанности. Ферранте. Не горячитесь. Эгас Коэльо (тихо, сеньорам). У Инес лицо спокойно. Мне не нравятся ее беседы с королем. Они усиливают ее позицию. Давайте отойдем в сторону и послушаем. Ферранте. Ну, хорошо! Пусть дон Лоренсо будет предан на мой единоличный суд. Я буду строг. Адмирал. Но мы предпримем, сей же час, что-либо против африканцев? Ферранте. На сей раз, видите ли... я позже к этому вернусь. (Устало.) Сегодня я и без того довольно решений принял. (В сторону.) Война... Люди, не стоящие жизни. И идеи, не стоящие жертв. Сцена шестая Ферранте, Инесс В глубине комнаты, в тени, Эгас Коэльо, сеньоры, потом появляются другие персонажи. Инес. Вы предадите смерти дона Лоренсо? Ферранте. Я к этому склоняюсь. Кое-кто говорит, что старик должен быть решительным, ибо у него в запасе мало времени. А еще говорят, что жестокость — последняя радость, оставшаяся старику, она заменяет ему любовь. По мне, это преувеличение. Но я охотно поверю, что нет лучшего обеспечения долгой жизни, чем бессердечие и беспощадность: они — надежная броня от смерти. Инес. Когда б вы были так недобры, вы не сказали б этих слов. Ферранте (с иронией). Я вижу, вы глубоко познали тайны человеческой души. Инес. Но если бы вина Лоренсо Пайвы оказалась меньшей, какие угрызения совести вы бы себе уготовили! Ферранте. Угрызения совести умирают, как и все остальное. Правда, от них остается пряный привкус. Но, может, вся эта история развеется как дым. Знаете, что мне кажется? В ней выдумано все, с начала и до конца, или, по крайней мере, она изрядно раздута. Инес. Выдумана? Ферранте. Им нужно меня унизить вдвойне, усугубив унижение, понесенное мною от папского нунция. "Африканцы никогда бы не посмели атаковать порт ни в Андалусии, ни в Валенсийском королевстве". Расчет на то, что уязвленный, я пожелаю уязвить в отместку; что, оказавшись мышью тут, я постараюсь там прослыть котом. Кому же я вцеплюсь когтями в горло? Дону Педро и вам. Но их наивные расчеты несостоятельны. Их ухищрения слишком для меня очевидны. Инес. Вы, государь, к нам милосердны. Но если атака африканцев — выдумки, Лоренсо Пайва не будет казнен? Ферранте. Но это, ей-богу, удачный повод. Инес. Повод! Зачем же наказывать безвинного? Ферранте. Адмирал об этом говорил: сегодня нам нужны виновные. Ведь Лоренсо Пайва хоть в чем-то да виновен. И все хоть в чем-то да виновны. Те, кто разгуливает на свободе, не понимают, сколь многим они мне обязаны. И все, кто жизни не лишен. Но временами нужно казнить, пусть даже наугад: просто необходимы такие отчисления в пользу короля. Да, нужно приносить в жертву людей, даже когда уже не веришь в их виновность, как в той легенде, помните, прибитые к стене пустые доспехи повергли в смертный ужас какого-то беднягу, когда тот проходил под латной рукавицей. И еще я вспоминаю о нашем короле Генрихе Четвертом Кастильском, ему некий султан должен был сдать занятый им город Трухильо, когда король умер. И люди короля, опасаясь, как бы султан не осмелел и не возобновил сопротивления, узнав об этой смерти, усадили королевский труп в кресла, приглушили свет в приемной — ну, как в этой зале — и посыльные султана сдали ключи мертвому королю. Я тоже, да и моя душа, мы с нею отстранились от королевской оболочки; но эта оболочка, подобно трупу короля Генриха, продолжает принимать почести, а подчас и прибьет кого-нибудь, почти наугад, как те пустые доспехи. Дон Эдуардо (в сторону). Король в беспамятстве. Эта чаровница его околдовала. Пробуждение будет ужасным. Адмирал (в сторону). Он заставит замолчать навеки всех, кто услышит его признания. Дон Эдуардо (в сторону). Чаровницу-то он убьет. Но и мне несдобровать, когда он здесь меня заметит. Он выходит. Инес. Разве можно убить за то, во что не веришь? Ферранте. Конечно, сплошь и рядом. И даже есть безумцы, что умирают добровольно за то, во что не верят. Умирают за дело, в которое не верят, за любовь, которой нет, за людей, которых не любят. Мне в Африке встречались африканцы, поклонявшиеся камням и источникам. Но стоило им узнать, что под угрозой ислам, как они вставали и шли за чужую веру на смертный бой. Инес. Как мог покинуть свою броню король, который совсем недавно подвел меня к окну и сказал: "Все это держится на мне. И это народ, препорученный мне Господом..."? Ферранте. Сегодняшняя ночь исполнена знамений, Инес. Я ощущаю, что этой ночью превосхожу себя, что обретаю предельное значение, какое готовит мне могила, что ночь эта сошла на землю для того, чтоб мне познать чудовищные откровения. Когда я сказал: "Там мой народ...", я не лгал, но говорил привычные слова, в которые когда-то давно уверовал, в которые уже не верил вовсе, когда их перед вами произнес. Я как старая курица, что несется пустою скорлупой... Инес. О, государь! Ферранте. Не удивляйтесь. Я люблю исповедоваться женщинам. Это моя слабость. И к тому же, мне нужно попытаться себя убедить, что мне еще доступны чувства, хоть я уже не чувствую ничего. Мир уже почти не прикасается ко мне. И это возмездие, ведь я сегодня вижу, что в продолжение жизни я едва касался мира. Инес. Вы наговариваете на себя! Ферранте. Бывают без веры произносимые слова и без веры творимые дела. Бывают ошибки, вершимые в сознании того, что это ошибки. И даже напускные наваждения. Дон Эдуардо. Но это обнажение хмельного Ноя! Он выходит. В продолжение следующих реплик, до исчезновения тени инфанты, в глубине затемненной залы то появляются и прислушиваются к разговору, то исчезают тени, испуганно жестикулируя. Ферранте. Я только что жаловался вам, скуля как зверь; я завывал, как ветер. Думаете, это совместимо с верой в предназначение короля? Чтобы быть королем, нужны вера, смелость и силы. Смелости мне не занимать. Силы мне дает Господь. Но веры мне ни Бог, ни кто-либо из смертных дать не может. Я в плену у своего же прошлого. Одна из придворных дам инфанты говорила при мне, что инфанта распинает себя на своей гордости. Я же распинаю себя на своих обязанностях, которые для меня утратили всякий смысл. Я покинул мою железную броню. Но где же я? Инес. Да, я понимаю вас, государь, ведь я... ну как же, обязанности короля! И будущее христианского мира! Он внутри нас. Но почему же тогда вы обвиняете дона Педро в равнодушии, которое знакомо и вам? Ферранте. Я уже достиг возраста равнодушия. А Педро молод. Что делать со своею жизнью, если пренебрегаешь подобными делами? Инес. Любить. О, я хотела бы уйти в самую глубь разделенной и дозволенной любви, как в могилу, и чтоб все остальное прекратилось, прервалось... Но если вы более не верите в государственные дела, есть и другие деяния, которые король может совершать для своего народа: есть дела человеческие. Ведь в вашем королевстве страшная нищета, беспросветная болезнь голода. В лиссабонском порту на причале я видела капитанов вашей армии, государь. Они стояли, прислонясь к стене, руки были молитвенно сложены, и они неподвижно и безмолвно провожали глазами отплывающих. Но руки их и вправду были сложены в мольбе, ведь эти люди просили милостыню. Это были ваши военачальники, не получившие жалованья, государь. Будь я на вашем месте, я захотела бы подойти к ним, сама разомкнуть эти руки и сказать: "Вам не придется голодать отныне". С тех пор мне кажется, что, сколько бы я ни ела, со мной все время пребудет их голод, пока они не насытятся. Ферранте. От главы государства вечно ждут милосердия. Но в капле милосердия нуждается и король. Подумать об искушениях абсолютной власти, о противостоянии им — быть королем не всякому под силу. Что до ваших капитанов, будь я моложе, я сказал бы себе, что есть болезнь, требующая лечения, но много хуже голода телесного: есть болезнь их бессмертной души, постоянно алчущей греха. Но в мои лета желание заниматься другими пропадает. И остается лишь бесконечный вопль, обнимающий весь мир: "Что мне до всего этого!"... Я хочу заниматься только собой, ибо до моей встречи с Господом остались считанные дни; хочу перестать лгать другим и себе и заслужить, наконец, почтение, которое мне выказывают, после стольких лет незаслуженного пользования им. Тень инфанты (в глубине залы). Инес! Инес. Кто меня зовет? Тень. Та, что тебе желает добра. Немедля уходи отсюда. Не слушай короля. Он бросает в тебя свои горестные тайны, как в могилу. А после он придавит тебя могильным камнем, чтоб ты умолкла навсегда. Инес. Я никогда не оставлю того, кто мне сказал: "Я — король страдания". Он не солгал. Я не боюсь его. Тень. Как же ты любишь свою смерть! Как ты ее полюбишь! Инес, Инес, помни: в сердце королей таятся львы... И помни про отметину на шее... Инес. О! Я вас узнаю теперь! Тень. Нет, ты так меня и не узнала. Инес, Инес, едва отчалив, я тотчас нашла слова, которые должна тебе сказать, чтоб убедить тебя. Едва глотнув морского простора, моя душа тотчас же повернула вспять, против ветра, к тебе. А в час, когда все будет закончено, я пойму, что должна была сказать теперь. Ах, как страшно, когда не умеешь убедить. Инес. Она все стонет и стонет, как вьюрок, скликающий ночную нежить над унылою водой. Тень. В последний раз молю: уйди оттуда. Нет? Не хочешь? Ну, что ж, и ты поймешь, что значит не суметь убедить. Она исчезает. Ферранте (повернувшись спиной к теням). Те, кто там шепчутся и мельтешат, похоже, думают, что я их не слышу. Они болтают, что я в беспамятстве, лишь потому, что я говорю правду. Они думают, что бегут от меня только из боязни моей мести, но они убегают из страха услышать правду. Голос правды пугает их, как трещотка прокаженного. Инес. О, мой король, я не покину вас теперь, когда вы говорите правду, но напротив, я тоже, наконец, поведаю вам всю мою правду без утайки. О, мой король! Коль скоро эта ночь исполнена великих откровений, я тоже откроюсь вам вполне: я ношу под сердцем ребенка вашей крови. Ферранте. Ребенок! Еще один! Этак им и конца не будет! Инес. И пусть вас не волнует, что он расстроит ваши планы, ведь вы недавно мне признались, что охладели к обязанностям короля. Тут мы и посмотрим, насколько вы были правдивы. Ферранте. Опять вступать в весну, и снова с дурными новостями! Инес. Я так люблю быть любимой, и от меня одной зависит, полюбит ли меня существо, жизнь которому я дам! Как мне хотелось бы внушить ему понятие, способное охранить его от всего дурного, что есть на свете! Мне надо быть к себе еще пристрастней, беречься от всякой низости, жить прямо, честно, чисто, ясно, чтобы мое дитя могло в дальнейшей жизни сохранить мой образ безупречным и незамутненным. Мое дитя повторит, нет, скорее — повторно сотворит — меня; я создаю его, и с ним воссоздаю себя. Я его ношу, но и оно меня поддерживает. Я растворяюсь в нем. Благим во мне — в него перетекаю. И страстно желаю, чтобы оно переняло все лучшее, что есть во мне. Ферранте. Ну да, понятно, в чем оно вас упрекнет: что вы желали видеть его своим подобием. Я, видите ли, это знаю не понаслышке. Инес. Если мое дитя будет смотреть на мир иначе, мы будем с ним чужими — с ним, моим творением. Нет, невозможно. Ведь оно — греза, воплощенная моею кровью, которая меня не может обмануть. Ферранте. Греза... Невольно вы проговорились. Вы грезите. Инес. Но разве можно грезой называть ту плоть, которую я сотворила из собственной? О! Как это чувство и упоительно, и необъятно. Ферранте. Слушая вас, можно подумать, вы первая женщина, которой предстоит родить. Инес. Мне кажется, что всякая женщина, которой суждено впервые дать жизнь ребенку, и в самом деле первая. Ферранте. Не люблю наивности. Ненавижу порок и злодеяние. Но лучше порок и злодеяние, чем наивность. Инес. Я вижу его пяти или шести лет от роду. Вот он перебежал террасу, бежит, вот обернулся. Мой мальчик. Ферранте. Однажды, уходя, он не оглянется. Но кто вам сказал, что это мальчик? Верно, звездочет? Инес. Я слишком сильно этого хочу. Ферранте. Да, еще один Педро — заманчивая перспектива. Упоительная. Инес. Да, упоительная. Ведь я назову его Дионисом. Моего мальчика с немыслимыми ресницами, прекрасного, но чуть грубоватого, как все мальчишки. Ему со всеми нужно то подраться, а то потанцевать. Он не терпит телячьих нежностей. Он от избытка чувств украдкой вздыхает. А если он не будет красавцем, я полюблю его еще сильней, чтобы утешить его и искупить мою вину в том, что я мечтала видеть его другим. Ферранте. Я все это помню. Как этот малыш целовал меня! Его тогда называли Педрито (но порой, когда он спал, и ему на ушко шептали это имя, он бормотал сквозь сон: "Педрито? Кто такой Педрито?"). Меня поражала его любовь. Трунил ли я над ним, подшучивал, ворчал ли — на все он отвечал, кидаясь мне на шею и целуя. И долгим удивленным взором смотрел, глаза в глаза... Инес. Уже тогда! Ферранте. Вначале его порывы меня стесняли. Потом я с ними смирился. Смирился и с тем, что однажды он понял, кто я такой. Его бойкие ответы меня подчас немного раздражали. Но это в прошлом... Он вырос, то есть сделался пародией на самого себя. Вы тоже увидите разрушение того, что было вашим ребенком. От него останется не больше, чем от страницы, на которой, пяти лет от роду, мой сын впервые вывел собственное имя — и долго эту страницу я берег, но после порвал и выбросил на ветер. Инес. Но, сохранив ее, вы, может быть, однажды над ней заплакали бы, облегчая душу. Ферранте. Нет, их лучшие слова и лучшие черты не смогут их самих уберечь в минуту великого сведения счетов. Инес. Я готова смириться с необходимостью презреть весь мир, но только не сына. Наверно, я могла бы его убить, когда бы он не оправдал моих надежд. Ферранте. Ну, так убейте сразу, разрешившись от бремени. Отдайте свиньям на съеденье. Ведь ясно как день: чем прекрасней сегодня ваши грезы, тем завтра ужасней будет пробуждение. Инес. Государь, грешно вам на ребенка наговаривать, ведь он вам не чужой. Ферранте. Люблю обескураживать. А будущее не люблю. Инес. Но у него уже есть и прошлое. Ферранте. Тем хуже для вас. И для него. Рано или поздно его начнут хулить и поносить... О! Я знаю по себе. Инес. Возможно ль говорить дурное о моем ребенке? Ферранте. Его возненавидят... Инес. ...его, который еще и на свет не появился! Ферранте. Он будет страдать и плакать... Инес. Вам известны все слова, которыми надежду отнимают! Как уберечь его от слез, взять их себе, проложить им путь к моим глазам? Я все могу снести: я буду и страдать, и плакать за него. О! Как я хотела б обладать той властью любви, чтобы жизнь его озарилась вечною улыбкой! Но мою любовь уже теперь испытывают на прочность. Меня корят, мне докучают советами, заявляют свои права на моего ребенка. И вот вы, государь — еще не легче! — мою любовь вы проклинаете. А мне порою мнилось, что если люди узнают, как велика моя к нему любовь, возможно, в их сердце ненависть иссякла б навсегда. И пока я ношу его, я чувствую в себе чудесной силы нежность к людям. И он защищает во мне те глубины, из которых исходит то, что я возвращаю Творцу и тварям божьим. Его чистота охраняет мою. Его душевная ясность ограждает мою от желающих ее нарушить. Вам понятно, от кого, государь. Ферранте. Его чистота мимолетна, она его покинет. Женщины любят говорить: "Мы сыновей растим для смерти на войне!" Но хуже растить ребенка для жизни и видеть, как он становится все ничтожней. А вы, Инес, мне кажетесь неким утверждением жизни. Видели бы вы себя! Для человека, которому угрожают великие мучения, вы совсем неплохо выглядите. Вы тоже из числа явлений, которые желают длиться, длиться... Вы, как и я, больны — но вы больны надеждой. Вы вполне заслуживаете того, чтобы Господь послал вам страшное испытание, способное разрушить наконец ваше безумное прекраснодушие, и тогда вы хотя бы мельком успели увидеть, кто есть кто. Инес. Государь, поверьте, нет надобности мне напоминать о том, что мне грозит. Хоть я подчас могу казаться вам беспечной, я постоянно помню обо всем. Ферранте (в сторону). Мне кажется, я в ней люблю ту боль, что я ей причиняю. (Громко.) Я вам не угрожаю, но мне не терпится увидеть, как вы отчалите и полетите на всех парусах по бездонному и бескрайнему морю надежды. Чужая одухотворенность меня гнетет. Только детям простительна беспочвенная вера. Надежда! Лоренсо Пайва тоже сию минуту надеется. Но, принесенный в жертву интересам государства, он умрет. Инес. Умрет! Но разве это решено? Ферранте. Да, было решено — минутой раньше. Инес. Умрет! И ради интересов государства! Ваше величество еще говорит о государстве! Ферранте. А почему бы и нет? А! Я, помнится, сказал вам, что в государственных делах я разуверился. И верно, я это говорил. Но еще я сказал, что буду поступать, как если б я в них верил. Одно вы забываете, а другое помните чересчур хорошо, донья Инес. Советую вам поскорей забыть то, что я вам наговорил в порыве откровенности, когда эти мошенники бежали, чтоб меня не слышать. Инес. Верно, и мне нужно было бежать от вас. Ферранте. Такова участь людей, которые чрезмерно сдерживают свою натуру: в один прекрасный день она взрывается. Затычка прочь, и все, что в них годами бродило, бьет фонтаном. Вот почему, в конечном счете, таиться бесполезно. Инес. Государь, коль скоро вашему величеству отныне известно о моем ребенке... Ферранте. Ну, довольно об этом ребенке. Вы вывернули ваши потроха и хотите добраться до моих. Ваш будущий ребенок разбудил того, который был моим. И думаете, очень ловко вы мне открыли ваше материнство? Нет, просчитались. Инес. Значит, ваше величество упрекает меня в недостатке ловкости? Ферранте. Да, именно так. Инес. Но я и не думала ловчить. Я вам поведала о вашем внуке, когда вы страдали, были слабы, и не для того, чтобы улучить минуту вашей слабости, а потому лишь, что вы тогда со мною были откровенны: я захотела отплатить вам тою же монетой, ответить доверием на доверие. Я доверилась не королю, но человеку, как делаю всегда. Не отнимайте у меня доверия к вам, государь. Разве не прекрасно, когда можешь сказать: "Мой король, вы — как рука на моем челе..." А вы разве никогда не доверяете людям? Ферранте. Иногда я доверяю их страху. Инес. Я никогда не допускала мысли, что человек, за редкими исключениями, готов злодеянием отплатить за великодушие. Вы, государь, верно, удивляетесь, что я более не боюсь вас. Но когда мы в ком-либо сомневаемся, когда мы искушаемы страхом, — а мне советовали остерегаться вас, — я говорила себе: "Нет, отец моего любимого, того, кому я всегда желала лишь добра и делала только добро, не может причинить мне зла". Но если придется понести наказание только за то, что был слишком доверчив — что ж! Тебя накажут люди, но перед Богом ты останешься чист. Вот, государь, почему я не очень боюсь вас, хотя уже давно меня мучит какой-то неясный страх. Ферранте. Я вижу, вы преисполнены великодушия, и ждете за него награды. Из сказанного вами я уловил, что вам показалось, будто вы застигли меня в минуту слабости? Вы, должно быть, рады, что можете сказать (о, как это по-женски!): "Хоть он и король, он такой же горемыка, как всякий мужчина!" Вы торжествуете! Но я вовсе не слаб, донья Инес. Вы изрядно заблуждаетесь, вы и кое-кто еще. А теперь ступайте. Вы уже битый час порхаете вокруг меня, как мотылек вкруг пламени. Вы, женщины, с таким упрямством кружите вокруг того, что вас должно спалить. Инес. Ужели вы меня спалите, государь? Как бы мало я ни значила, есть существа, которым я нужна. И ради них я должна жить. Но и для себя, конечно, тоже! Да, для себя! Но... Вы изменились в лице... вам, верно, нехорошо... Ферранте. Простите меня, но в откровенном разговоре с достойными людьми я делаюсь неловок. Забудьте мои колкости, возвращайтесь в Мондего, вам зла не причинят. Инес. Я знаю, вы не убьете меня прежде, чем я еще раз увижусь с Педро. Ферранте. Боюсь лишь, как бы разбойники дорогой вас не обидели в столь поздний час. Сколько с вами людей? Инес. Лишь четверо. Ферранте. Вооруженных? Инес. Кой-как. Но ночь светла, и в ней не таится подвоха. Смотрите, все небо в звездах, завтра распогодится. Ферранте. Это все миры, не искупленные Христовой кровью... Видите лестницу? Инес. Лестницу? Ферранте. Да, лестницу на небо. Инес. Вы о лестнице Иакова? Ферранте. Вовсе нет: о лестнице из преисподней к небесам. Я всю жизнь по ней то восхожу, а то спускаюсь. То к небу, то в ад. Ведь несмотря на все мои грехи, меня всю жизнь хранила десница Господа. Не правда ли, чудно? Инес. Ах! Звезда погасла... Ферранте. Что ж, другая народится. Сцена седьмая Ферранте, затем стражник, затем капитан Баталья Ферранте. И зачем я ее убиваю? Верно, причина есть, но я ее не вижу. Мало того, что Педро все равно не женится на инфанте — я восстановлю его против себя навсегда. Я прибавлю еще один весомый камень к ужасному покрову, в который я облачен. Он с каждым днем тяжелее — и что ни день я понапрасну отягчаю его все более, и однажды я под ним... Ах, смерть, ты в конце концов нас делаешь недосягаемыми... И зачем я ее убиваю? Поступок бесполезный, роковой. Но прихотью моей я обезволен, и я свершаю новую ошибку, ее ошибкой ясно сознавая. Что ж, я, по крайней мере, избавлюсь от сомнений мигом. Краткий укол совести лучше бесконечных колебаний. (Зовет.) Паж! — Нет, пажа не надо. Стража! (Входит стражник.) Пошлите за капитаном Батальей. (Один.) Чем долее я взвешиваю несправедливость и жестокость моего деяния, тем более в него я погружаюсь, поскольку тем более я в нем себя люблю. (Входит капитан.) Капитан, донья Инес де Кастро сию минуту отправляется дорогою в Мондего. С ней четверо плохо вооруженных людей. Возьмите ваших молодцов, нагоните ее коляску и перебейте всех. Это жестоко, но так нужно. И позаботьтесь о неукоснительном исполнении приказа. Люди пускаются на всякие уловки, лишь бы не умирать. И еще, проделайте все быстро. Есть люди, которых нельзя убивать сразу: бывает нужно, чтоб человек помучился. Ее же убейте сразу. Видит Бог, я не желаю ей страданий. Капитан. Она недавно прошла. По ней бы я не сказал, что она может подозревать... Ферранте. Я ее успокоил навсегда. Капитан. Быть может, привести духовника? Ферранте. Излишне. У ней душа, как и лицо, чиста. (Капитан делает шаг к выходу.) Капитан, возьмите надежных людей. Капитан (показывая кинжал). Этот вполне надежен. Ферранте. Ничто не может быть вполне надежным, когда нужно убить. Тело доставьте в дворцовую часовню. Мне нужна уверенность. Человек не вполне мертв, пока не удостоверишься в этом собственными глазами и руками. Увы, я это знаю не понаслышке. (Капитан уходит.) Еще не поздно отменить приказ. Но где взять сил? Будто кляп мешает мне исторгнуть крик, который еще успел бы ее спасти. (Он подходит к окну.) Все небо в звездах, и завтра распогодится... Еще не поздно. Все еще не поздно. Многие поступки в течение долгих лет родятся из единого поступка, из одного мгновения. Но отчего? И теперь еще не поздно. Когда она смотрела на звезды, ее глаза были как тихие озера... Но вслух сказать, что меня считают слабым! (С внезапным испугом.) О! Теперь уж поздно! Я даровал ей вечную жизнь, теперь можно и передохнуть. Стража! Огня! Зовите всех, кого найдете во дворце! Ну, что вы медлите, огня! Огня! Тут нечего скрывать. Входите, господа, входите! Сцена восьмая Ферранте, придворные всех рангов, среди них — Эгас Коэльо Ферранте. Господа, доньи Инес де Кастро больше нет. Она призналась мне в скором появлении на свет незаконного ребенка от принца. Я распорядился предать ее смерти, чтоб охранить чистоту престолонаследия и подавить волнения и кривотолки, коих она была источником. Это последний и великий акт моего правосудия. Такое решение не может быть принято легко. Но помимо этой несчастной у меня есть королевство, мой народ, живые души; у меня есть ноша, вверенная мне Господом, и есть договор, заключенный мною с моими народами, когда я принял королевство. Король подобен огромному дереву, которому надлежит давать тень страждущим... (Пошатнувшись, он хватается за сердце.) Ох! Это Господень меч пронесся надо мною. Приносят кресло. Он садится. Эгас Коэльо. О, мой король! Скорее, пошлите за лекарем! Ферранте. Я кончил лгать. Эгас Коэльо. Не умирайте, ради всех святых! (Тихо.) Педро король, и я пропал. Ферранте. Я в твоих тайнах более не нуждаюсь. Мне довольно и моих. Я оставляю тебя в покое. Эгас Коэльо. Вы оставляете меня в аду. Но нет, вы не умрете, верно? Ферранте. Через минуту я буду мертв, а ты попадешь в лапы к моему сыну. Эгас Коэльо. Быть может, Инес еще жива. Черкните пару слов... Я, может, успею их нагнать. Ферранте. Она мертва. Мне Бог шепнул об этом. Ты тоже не жилец. Эгас Коэльо. Нет! Это невозможно! Ферранте. Твое сердце вырвут из груди и покажут тебе. Эгас Коэльо. Нет! Нет! Нет! Ферранте. Испустишь дух, увидев собственное сердце. Эгас Коэльо (угрюмо). Откуда вы это взяли? Ферранте. Мне Бог шепнул. Эгас Коэльо (бросаясь на колени к ногам короля). Не повергайте меня в отчаяние. Ферранте. Отчаяние других меня не может больше волновать. Эгас Коэльо. Живите, мой король, живите, умоляю! Ферранте. Я уступал подчас лишь тем, кто меня не умолял; но никогда — тем, кто умолял. Эгас Коэльо (вставая). Позвольте мне хотя бы скрыться. Поживите немного! Совсем чуть-чуть! Мне нужно успеть бежать... (Присутствующим.) О, други, сотоварищи мои, о, вы, которым жизни еще отпущено — есть ли кто-то средь вас, кто хотел бы, чтоб я остался жить? (Молчание.) И никого, кто мне желал бы спасенья? (Молчание.) Ферранте (стискивая его запястье). Господа, мне неведомо, как потомки рассудят предание смерти доньи Инес. Возможно, его сочтут за благо, возможно — нет. Как бы то ни было, вот главный вдохновитель сего деяния. Позаботьтесь, чтоб он ответил за это перед королем, моим наследником. (Эгас Коэльо порывается бежать. Присутствующие окружают его и уводят.) О, Господи! Ты мне дал отсрочку, но прежде, чем твой меч вернется, чтоб сокрушить меня совсем, да рассечет он несусветный узел гнездящихся во мне противоречий, чтоб мне на миг единый, на пороге небытия, познать себя. (Он привлекает Дино дель Моро и прижимает его к себе.) Пусть невинность этого ребенка послужит мне порукой, когда я предстану пред Господом. Не бойся, и оставайся подле меня, что бы ни случилось... пусть даже я умру... Господь воздаст тебе за это, Он воздаст, мое дитя... Много лучший и много худший... (Он подымается.) В день страшного суда, когда воскресну... О! Вот он, меч! Вернулся! О, Боже, пощади! Он падает. Дино дель Моро (вставая на колено рядом с трупом короля). Король умер! Общее замешательство. Раздаются голоса. Надо послать за лекарем. — Но вы же видите, он мертв. — Пускай закроют входы во дворец! Среди всеобщей суматохи вносят носилки с мертвой Инес, раздается колокольный звон. Суматоха мгновенно прекращается. В молчании все отступают от трупа короля, простертого на полу, и стекаются к противоположной стороне сцены, обступая носилки, кроме Дино дель Моро, который после мгновенного колебания остается коленопреклоненным подле короля. В эту минуту появляется дон Педро; он, рыдая, бросается к носилкам. Входит лейтенант Мартинс, неся черную подушечку, на которой лежит королевская корона. Педро берет корону и кладет ее на живот Инес, поворачивается к начальнику стражи; тот обнажает меч; вся стража делает то же и выставляет мечи наголо. Затем Педро взглядом велит присутствующим опуститься на колени. Адмирал флота повинуется нехотя. Педро снова падает на колени и рыдает, уронив голову на тело Инес. Присутствующие начинают шептать молитву. В самом отдалении справа тело короля Ферранте остается лежать, рядом с ним нет никого, кроме коленопреклоненного андалусского пажа. Паж медленно встает, смотрит долгим взглядом на труп, медленно направляется к носилкам, колеблется, оборачивается еще раз к королю, затем, решившись, становится на колени вместе со всеми подле носилок. Труп короля остается в полном одиночестве. Занавес. Перевод с французского Елены Березиной. |
