#45. Любовь


Роман Всеволодов
Спицин

1

— Проходи, — сказал Спицин Егору. Он улыбнулся, изображая радость. Но рад он не был.

— Ты как всегда не спишь, — сказал Егор, и Спицин почувствовал, что его уличают в чём-то нехорошем.

— У одного тебя во всём доме окна горят. Новый роман пишешь?

— Пишу, — сознался Спицин.

— А я к тебе по делу.

Спицин понял, что Егор ничего не спросит о новом романе.

— Тебе чай или кофе?

— Да, — рассеянно ответил Егор.

— "Да" — это что?

— Прости, — спохватился Егор, но тут же помрачнел.

— У меня разговор серьёзный. А ты мне какой-то чай предлагаешь.

— Фруктовый. Кофе у меня только в пакетиках. Кофеварка сломалась. Не починил ещё.

— Тебе ведь нравится моя жена?

Спицин подумал, что он несоответствующе одет для такого разговора: тренировочные штаны, шлёпанцы на босу ногу, потрёпанная майка. А Егор пришёл, словно на свидание. От него духами пахло.

— Ты ведь один живёшь, Спицин. Нельзя тебе одному. Или у тебя есть кто? — подозрительно уставился на него Егор.

— Есть? Есть?

Спицын растерянно пожал плечами.

— А кофе в пакетиках ты лучше не пей. Изжога будет.

— Ничего, — мужественно произнёс Спицин, — не страшно.

— Тут ты прав, — согласился Егор, — но кофеварку всё-таки почини. Моя жена любит пить кофе по утрам. "Нуар" у неё любимый. Запомни.

— Зачем мне это запоминать?

— Потому что ты её любишь.

— Но она живёт с тобой.

— Это пока.

— Что-то может измениться? — в голосе Спицина не было радости, не было надежды, в нём была тревога. Тревога была в его голосе.

— Уже.

— Что?

— Уже изменилось.

— Что?

— Я скоро умру.

Спицин вздрогнул. Он понял, что Егор говорит правду.

— Когда?

— Ты так об этом спрашиваешь, как будто просто интересуешься который час, — поморщился Егор.

— Который час я знаю. Шестой час утра. Я не знаю, когда ты умрёшь.

— Ещё не завтра. Год, полтора у меня есть. Уладить все дела. С одной стороны страшно, когда живёшь и знаешь, что скоро всё. А с другой — хуже, если тебя машина собьёт, а ты вообще ничего не успел. Ничего. И неизвестно с кем твоя жена будет. А я хочу знать, что ей хорошо. Мне надо быть уверенным, что ты её не бросишь.

— Я?!

— Ты. Я на тебя возлагаю очень большие надежды.

"Возлагает он, — скривился Спицин. — Знал бы он, что я на него возлагаю! Пришёл в пять утра. С толку сбил. Я теперь уже и не смогу больше ничего. Пару глав, если не больше, псу под хвост. Но жена у него красивая. Очень. Я о ней и мечтать перестал. Теперь, видимо, опять начну".

Спицину захотелось переодеться. Захотелось пахнуть такими же духами как Егор. Неловко было сидеть перед ним в тренировочных штанах и шлёпанцах на босу ногу.

— Зачем я твоей жене…

— Так и думал, что ты плакать обо мне не будешь. Узнал, что друг скоро умрёт, ну и хер с ним, да?

— Ты ещё не умер.

Тон Спицина изменился. Перед ним уже был не друг, а соперник. Спицин опять грезил о чужой жене, и виноват был в этом Егор.

— Завтра приходи к нам. Надо, чтоб всё было естественно. Нина не знает, что я скоро умру. Ты должен сделать так, чтобы она тебя полюбила.

— И как я это сделаю?

— Ты уж постарайся.

Егор протянут Спицину флакон.

— Держи. Дорогие. Специально для тебя купил. Нина любит, чтобы от мужчины хорошо пахло. Завтра в двенадцать. У нас. До встречи.

2

Долго размышлял, покупать ли цветы. С ними чувствовал бы себя увереннее, но нельзя выдавать себя раньше времени. Остановился на коробке конфет. "А я ведь даже не знаю, любит ли Нина сладкое", — с горечью подумал Спицин.

Раньше, когда он проходил мимо клодтовских коней на Аничковом мосту, не обращал на них никакого внимания. Но теперь увидел некий знак, предупреждение. Куда мчится он сам, подобно этим коням? Навстречу чему? Не стоит ли обуздать себя? Схватить за уздцы на скаку. У одной из скульптур стояла небольшая экскурсия. Экскурсовод рассказывал о том, что кони, которых укрощают братья Диоскуры, появились здесь в 1851 году. Экскурсовод несколько раз повторил эти цифры. Кажется, он ничего больше не знал о клодтовских конях. Среди экскурсантов была маленькая девочка. Она показывала маме пальцем на одного из коней. "Егор с Ниной вместе уже пять лет, — подумал Спицин, — и у них до сих пор нет детей".

— А у нас будут, — вслед за этой мыслью произнёс он решительно, вслух.

"Может быть, эти кони — добрый знак. Они предвещают, что меня уже не остановить".

Спицин не стал задумываться над тем, почему раньше, когда он постоянно проходил мимо них, они ничего не предвещали, а теперь вдруг возвестили. Вместо этого Спицин принялся размышлять о том, сколько у них с Ниной будет детей, один ребёнок или больше.

3

— Олег, здравствуйте! — сказала Нина. — Вы так давно не были у нас.

Спицин вздрогнул. Нина была настолько красива, что ему захотелось, чтобы Егор поскорее умер.

От Спицина пахло духами, которые подарил ему Егор. От Нины пахло весной. Спицин не знал толком, чем пахнет весна, но ему уже никуда не деться было от этого поэтического образа. Он даже испугался, что начнёт писать стихи.

Спицин был уверен, что Егор пригласил его на семейный обед. Но к столу его Нина не позвала. Вместо этого она сказала: "Егор предупреждал, что вы придёте по делу. Он скоро будет, задерживается немного".

"По делу, — скорчился Спицин, — вот как он это называет. По делу. Как он может так о своей жене, о моей Нине. А что если он вообще её не любит? Может, это не он болен, а она, и он торопится спихнуть её мне?".

Но Нина была так свежа, так прекрасна, что Спицин отринул мысль о жестоком коварстве друга.

"Да и потом, даже если больна, всё равно мы будем с ней какое-то время счастливы. Люди торопятся насладиться жизнью перед смертью. Я — её последний шанс стать счастливой. И я сам тоже ведь не испытал ни с одной женщиной настоящего счастья"

Но почему Егора до сих пор нет? Что это значит? Может быть, он намеренно сделал так, чтобы оставить нас с Ниной вдвоём? Дабы я не терял времени даром? Но тогда какого мнения он о своей жене? Что я должен делать сейчас? Перейти к решительным действиям? Вот так, сразу, когда мы столько времени не виделись с Ниной?

Спицин вдруг вспомнил, что он так и не отдал коробку конфет, которую купил Нине. Но как теперь быть с этой коробкой? Если, согласно "легенде" он пришёл к Егору по делу, то для чего он купил чужой жене конфеты? Спицин чувствовал себя шпионом, близким к провалу. Шпионом, который годится только на то, чтобы про него сочиняли такие же глупые анекдоты, как про Штирлица.

Но ещё хуже было держать эту коробку в руках. Нина, чего доброго, подумает, что он купил её себе, и ему жалко каких-то конфет.

— Нина, вы любите сладкое? — пошёл ва-банк Спицин.

— Люблю, — многозначительно улыбнулась Нина.

— Тогда, может, чаю выпьем?

— Давайте.

4

На этот раз Егор пришёл к Спицину ещё раньше.

— Ты спишь? — вопрос этот прозвучал угрожающе.

Спицин был в пижаме. Егор застал его врасплох. Чаю Егору Спицин не предложил. "Он обязательно захочет кофе, и придётся потом оправдываться, что кофеварку не починил".

— Ты был у моей жены, — наседал Егор.

— Ты сам меня пригласил.

— Но я не хотел, чтобы ты был с ней, пока меня нет. Вернее, хотел, но это когда меня уже совсем не будет. А сейчас я есть. Я ещё есть. И не надо, пожалуйста, за моей спиной!

— Но я же не знал, что тебя не будет. Я пришёл, как ты сказал. Почему тебя не было?

— Я тебе что, не говорил, что я болен?

Егор окинул Спицина презрительным взглядом.

— Говорил.

— Мне стало плохо. Очень. Я не хотел, чтобы Нина видела меня в таком состоянии. А ты даже не позвонил, не поинтересовался, где я. Сидел и крутил с моей женой.

Спицин ёжился под взглядом Егора. Он всегда побаивался этих глаз, и в золотые времена дружеских посиделок тоже. Егор смотрел на Спицина так, как будто знал о нём больше, чем тот сам о себе ведает. Это взгляд врача, который ставит диагноз беспомощному пациенту. Они познакомились, когда Спицин вошёл во врачебный кабинет и увидел там вместо привычной женщины-терапевта мужчину с бородой. У Спицина была в руках книга, и нового терапевта она заинтересовала. Вернее, не сама книга, а то, что к нему в кабинет зашёл человек Читающий. Homo Legens. Спицину очень понравилось, что они с новым терапевтом говорили не о болезнях, а о книгах. Разговор всё больше увлекал обоих, и они не обращали никакого внимания на периодически открывающуюся дверь, в которую просовывал голову очередной недовольный больной, истошно требующий, чтобы его приняли согласно назначенному времени.

— Куда они все спешат, — философски удивился бородатый терапевт, и Спицин подумал, что, может быть, нашёл друга. Они обменялись телефонами. Потом Спицин познакомился с супругой Егора. Та оказалась переводчицей. В журнале иностранной литературы были опубликованы три повести в переводах Нины Радоевцевой с испанского и немецкого. Спицин стал лелеять мечту, что Нина переведёт какой-нибудь его роман для зарубежного издательства. Он начал дарить ей свои книги. А потом Спицин влюбился в Нину. Не знал точно, как это случилось. Мысли о Нине мешали работе над новым романом. Золотые локоны струились между строк. Спицин больше не был укротителем слов, он глядел на них испуганно, как на переставших быть ручными хищников.

Спицин стал реже видеться с Егором. Избегал всяких встреч с Ниной. Это хоть не сразу, но помогло. Нина осталась чужой прекрасной женой, а к Спицину вернулась былая писательская удаль. Закончил роман в две недели. Пил столько кофе, что тогда-то и сломалась кофеварка. Прошло уже три года, а он так её и не починил.

— Думаешь, у меня мало знакомых? — строго спросил Егор. — Но я к тебе пришёл. Я на тебя надеялся. Ты ведь писатель, человек возвышенный. Вам будет, о чём поговорить с Ниной. Но я не хочу грязи. Мне и так трудно. И не надо с ней за моей спиной, не надо рога мне наставлять, имей всё-таки уважение! Мне не больше года осталось. Потерпи.

— А ты в загробную жизнь веришь?

— Для чего ты меня об этом спрашиваешь?

— Ну, умрёшь ты, станешь ангелом, и явишься к нам с Ниной, скажешь, что мы ангела обманываем.

— Не буду я вам являться, — заверил Спицина Егор. — Но сейчас у вас всё должно быть нежно, понимаешь? Тонко, деликатно, на полутонах. Ты ведь любишь Нину, верно? Любишь?

— Да.

— Вот и относись к нам с ней по-человечески.

Спицин пристыженно молчал.

— Из всех претендентов повезло именно тебе. Тебе. И я не хотел бы, чтобы это оказалось роковой ошибкой. Погрязнуть в пороке может каждый. А вот устремиться к свету дано немногим.

Егор заговорил таким слогом, будто писателем был он, а не Спицин. Спицин почувствовал себя мотыльком, летящим на огонь. Но он уже был готов сгореть ради Нины.

5

— Где это ты так? — спросил Спицин Сверчкова.

У Сверчкова на лице был след от сильного ожога.

— Да так, — махнул Сверчков рукой с видом человека, пережившего многое. Спицин стал строить догадки. Верно, Сверчков теперь пользуется методом Артура Хейли: писать только о том, что хорошо знаешь. Но русский писатель не чета канадскому романисту. В поисках материала для новой книги он устраивается не в какой-нибудь аэропорт, а сразу идёт в пожарные. "Он, поди, людей спас, рискуя жизнью. И книгу напишет, и медаль получит", — с некоторой долей зависти подумал Спицин.

— Про пожарников сочиняешь? — спросил Спицин, гордясь своей прозорливостью.

— Я в завязке, — сказал Сверчков так, будто речь шла о тяжёлой борьбе с пагубной зависимостью.

— Бородинский, — сказал Спицин.

Сверчков взял столичный.

Они оказались в одной очереди в булочной, жили неподалёку. Последний раз они виделись полгода назад, когда вместе ушли после заседания секции прозы в Доме литераторов. Они были единственными, кто не остался на фуршет по случаю дня рождения председателя секции. Спицин спешил домой, его захватил сюжет нового романа. У Сверчкова была язва желудка, и он боялся искушения алкоголем.

Теперь, когда они вышли из булочной, Сверчков всё-таки решил поведать историю ожога.

— Я влюбился. Голову потерял. Думал, нашёл ту самую, которую каждый из нас всю жизнь ищет, да не всякий находит. Два месяца мы с ней вместе прожили. Душа в душу. Я жениться решил. Матери она моей не понравилась, уверяла меня, что Лиза со мной только ради прописки, что она из тьму-таракани сюда явилась. А мне всё равно, из какой она тьму-таракани, мне ни с кем так хорошо не было. Я ведь и о литературе ни с кем так не говорил, как с ней. У неё глаза горели, когда она книгу в руки брала.

Спицин заметил, что Сверчков говорит о своей любви в прошедшем времени. Значит, произошла трагедия. Вероятно, эта волшебная женщина погибла в пожаре. И Сверчков не смог её спасти.

— Но мать так мне в уши жужжала, что я решил Лизу всё-таки перед женитьбой проверить. Правда ли она чувствует ко мне то, что говорит. И я инсценировал пожар.

— Она погибла? — спросил Спицин.

— Кто? — почему-то не понял Сверчков.

— Ну, твоя любовь.

— Да, — сокрушённо произнёс Сверчков, — погибла.

— Сочувствую, — вздохнул Спицин, — но почему ты на свободе?

— А где я должен быть?

— Как где? В тюрьме.

— Я? В тюрьме? Почему?

— Как почему? Ведь по твоей вине человек погиб.

— По моей? Кто?

— Ты сам сказал.

— Что я сказал?

— Что пожар устроил. И в нём твоя любимая девушка погибла. Это ведь по твоей вине получается.

— Я сказал, что в этом пожаре моя любовь умерла. Любовь. А баба та, которую ты девушкой моей называешь, цветёт и пахнет. Я зачем пожар этот показной устроил…. Я же думал чуть-чуть сначала, чтобы напугать. Ты вот веришь, что человек всегда себя с головой выдаёт в инстинктивных порывах? Я верю. Я хотел посмотреть, что она первым делом из пожара ринется выносить.

— А что ты хотел, чтобы она вынесла? — задумался Спицин. — Не тебя же?

— Можно сказать, что и меня. Книги. Мои книги. Мною написанные. Я специально положил их на видном месте, Намеренно накануне сказал, что у меня считанные экземпляры от тиража остались. А когда огонь… Она на них даже не посмотрела! Я был не готов к такому. Потому и замешкался. Растерялся. Я сражён был, убит. Всё пошло не по сценарию. И пожар перестал быть игрушечным.

Сверчков посмотрел на Спицина и совершил признание, которое, казалось, далось ему с большим трудом.

— Она ведь, действительно, первое, что схватила, из горящего дома вынести, — книги. Книги. Только не мои. Представляешь? На мои не взглянула даже, пусть себе горят.

Спицин подумал, что он бы тоже не перенёс такого удара. Ему стало жалко собрата по перу. Само это устойчивое словосочетание "собрат по перу" наполнилось значительным содержанием, ощущением духовного родства.

— Слушай, — спросил Спицин, — а вот когда у вас всё ещё было хорошо, возвышенно, чисто, вот когда с женщиной так… Ну, вот когда девушку, — замялся Спицин, — любят чистой, возвышенной любовью, её куда приглашают?

— В филармонию, — усмехнулся Сверчков.

— В филармонию?

— Да я пошутил. Прости. Шутки у меня дурацкие.

"В филармонию, — задумался Спицин. — Даже если это сейчас сказано было в шутку, всё равно, вот куда следует пригласить Нину. Само это слово "филармония" никак не вяжется с гнусными помыслами. Егор не сможет меня ни в чём упрекнуть, если я с Ниной пойду в филармонию".

6

Спицин и Нина сидели рядом. Спицин боролся с искушением взять её за руку. Вокруг оживлённо беседовали, шуршали программками, Кто-то, как всегда, кашлял. Кашель набирал силу, чтобы прозвучать во всю мощь, когда начнётся концерт.

— Что вы сейчас переводите? — спросил Спицин.

Нина виновато улыбнулась.

— Ничего. Детектив. Для издательства. Работа по договору. Вы такие пустяки не читаете.

— Ну, почему же, — поспешно стал уверять её Спицин. — Детективы тоже бывают хорошие. И я согласен с Гомбровичем, что детективный жанр существует не для того, чтобы узнавать, кто там убийца, а потому что когда читаешь детектив, чувствуешь, как время замирает, останавливается.

— Интересная мысль, — сказала Нина.

— Не моя. Гомбровича, — подчеркнул Спицин. Ему не хотелось почивать на лаврах чужой мудрости.

— Я прочитала ваш роман, — сказала Нина.

— Какой? — от волнения у Спицина пересохло в горле, и он тоже закашлялся.

— "Буйные травы". Я, пожалуй, могла бы его перевести. Знаете, вы первый русскоязычный автор, с которым я бы хотела это сделать.

Спицин испугался. Ему ещё рано быть счастливым. Надо подождать, пока Егор умрёт.

— Мне кажется, я почувствовала вас в "Буйных травах".

Спицин прерывисто задышал. Он хотел запустить чем-нибудь в органиста, появившегося на сцене. Тот грубо вторгся в чудесное Нинино признание, призвав зал к тишине.

— Иоганн Себастьян Бах. "Фантазии для органа".

— Вы любите Баха? — чуть было не задал дурацкий вопрос разволновавшийся Спицин.

Странно было бы спрашивать об этом за несколько минут до начала концерта. Он ведь не интересовался, кто Нинин любимый композитор, когда покупал билеты.

Спицин решил, что переиздание "Буйных трав" посвятит Нине. Егор к тому времени уже наверняка умрёт. "Наверное, и ему тоже надо бы что-то посвятить", — подумал Спицин, но тут же отверг эту мысль. Так на всех романов не напасёшься.

Концерт начался. Спицин первый раз слушал Баха в филармонии. Он вообще первый раз был в филармонии. Его отвлекали ноги органиста. Казалось, тот пытается оседлать музыку. Кашель раздавался всё громче. Нина не отводила глаз от сцены. Она была так заворожена музыкой, что Спицин уже начал ревновать к Баху. Ему захотелось сказать какие-нибудь гадости о сопернике, с которым его разделяли столетия. Спицин стал лихорадочно вспоминать, читал ли он какие-либо гадкие подробности из жизни немецкого композитора. Вспомнил, что Бах наряду с созданием бессмертных творений занимался подёнщиной. Хотел развить эту мысль, но тут же осёкся. Нина ведь призналась ему, что и сама ради заработка переводит беллетристику. "Главное, чтобы она не растратила свой талант, не разменяла его по мелочам", — подумал Спицин о будущей переводчице своих "Буйных трав".

— Бах был женат на кузине, — вспомнил наконец Спицин. Незаурядный стратег, он сообщил это, когда рот Нины был набит пирожным, и она не могла ринуться сразу на защиту композитора.

Спицин купил Нине в антракте пирожное и шампанское.

— Вы тонко чувствуете музыку, — сказала Нина.

В Спицине проснулся хищник.

"Нина, — жестоко подумал он, — героем моего нового романа будешь ты. Я люблю тебя. И я хочу прямо сейчас слизать эту крошку с твоих губ".

— Егор совсем не понимает музыки, — пожаловалась Нина на мужа. — Он никогда не пригласил бы меня в филармонию. Но я же не сделала ничего дурного, что пошла с вами, правда? Вы ведь друзья.

Спицин силился вспомнить про Баха ещё какую-нибудь гадость, но не мог.

Подкрепившись пирожными и выпив шампанского, Нина после антракта всецело отдалась музыке. Она купалась в ней, как в море, тонула в звуках органа. Спицину хотелось кинуться к ней, как бросаются на помощь утопающим, протянуть руку, чтобы спасти от невнимания к нему, Спицину.

Спицин понял, что совсем не любит органную музыку.

7

Звонок Егора застал Спицина на шестой главе. Несколько строчек оставалось до того, как главный герой погибнет под колёсами автомобиля. Герой этот был симпатичен автору, но ради величия замысла надо уметь жертвовать своими привязанностями. Мчавшийся на всей скорости жёлтый "москвич" остановился. Замер и не ведавший о своей участи герой. Он не представлял, как безжалостно обошёлся бы с ним породивший его писатель, если бы не неожиданный телефонный звонок.

— Спицин! — строго окликнул писателя Егор, словно проник в самую суть творческих помыслов и теперь призывал не совершать непоправимое.

"Ты врач, — раздражённо подумал Спицин, — вот своих пациентов и спасай, а в жизнь моих персонажей вмешиваться не надо".

— С филармонией ты это здорово придумал, — сказал Егор, — я бы никогда туда Нину не пригласил. А она так любит музыку. Я видел, какая она вчера была счастливая. Спасибо тебе. А ты, значит, роман про Баха пишешь, да?

— Я?

— Нина сказала. Дашь почитать?

— Нет.

— Нет?

— Не пишу.

— Нина так и предупредила, что ты будешь отнекиваться. Что и ей не хотел говорить. Но она догадалась. Ты ведь знаешь, как тонко она чувствует людей. Уверен, сильная вещь получится. Там ведь про любовь, да? Про любовь к кузине?

Спицин молчал.

— Ну, филармония филармонией, а я ведь чего звоню…

Спицин насторожился.

— Зима. Холода настали, — нараспев произнёс Егор, и Спицин испугался, что тот начал сочинять хокку.

— Мороз под тридцать градусов. А топят еле-еле.

Спицину вдруг стало жалко своего героя, молодого поэта, спешащего на свидание, выбежавшего из дома в лютую стужу без шарфа и шапки. Его возлюбленная полюбит водителя, который собьёт несчастного пиита. Спицин поёжился. Ему стало холодно.

— Ты свободен завтра? — спросил Егор.

Спицину почудился подвох в этом вопросе. Не намёк ли это на то, что будущий муж будущей вдовы Егора не имеет постоянного заработка, и прозябает в праздности?

Шесть лет назад Спицин работал дворником. Он гордился этим, потому что дворником работал великий Платонов, и Спицин был сопричастен гению. Потом оказалось, что Андрей Платонович никогда метлы в руки не брал, а просто некоторое время жил в общежитии Литературно института. Спицин сразу уволился. Разбирать снежные завалы или кропотливо собирать листья, и при этом не быть родственным ничему великому, он не хотел. Спицин устроился охранником в книжный магазин. Тоже вскоре уволился. Было слишком обидно, что на его книги, которые к тому времени уже вышли (целых три) никто не обращает никакого внимания. Спицин украдкой ставил их на полку бестселлеров, но никто из посетителей не купился на этот ушлый трюк. Перед увольнением Спицин пошёл на преступление, незаметно подбросил в сумки сразу нескольким покупателям по томику своих "Буйных трав" и злорадно ждал, когда на выходе раздастся звонок сигнализации. Бедолаги жалко оправдывались, заверяли, что никаких буйных трав они не крали, и ни о каком спицине отродясь не слыхивали. Спицин полагал, что обретёт скандальную славу. Ошибся. Каждый из бедолаг настаивал на том, что если бы они и захотели украсть что-то в книжном магазине, то ни за что бы ни польстились на эту жалкую книжонку. Сейчас Спицин пробавлялся написанием аннотаций, среди которых был даже вдохновенный спич, открывающий книгу, посвящённую эффективному лечению пиявками.

"Ничего, — подумал он, — вот умрёт Егор, и мы с Ниной будем сдавать его квартиру".

— Окна надо заклеить, — сказал Егор.

— Где? — не понял Спицин.

— У Марии Евгеньевны.

— Это кто?

— Мама Нины. Она просила. А я не могу. Занят очень. Ты поможешь? Познакомишься с тёщей моей. Это важно. Тебе ведь надо найти с ней общий язык. Заклеишь ей окна, и она тебя полюбит. Договорились?

— Я никогда не заклеивал окна.

— Я тоже.

— Я тебе и не предлагаю это делать.

— Не понимаю. Это мама Нины. Тебе всё равно, что она замёрзнет?

Спицин ёжился от холода. Поэта, спешащего на свидание, становилось всё жальче.

— А может его не убивать? — произнёс Спицин вслух.

— Кого? — озадаченно спросил Егор.

— Давай адрес.

— Ты кого там убивать собрался? С тобой всё в порядке?

— Да я так…Роман пишу. Записываю адрес. Диктуй.

8

Спицин вошёл в лифт вместе со старухой со скрюченным носом, старухой, похожей на ведьму. Она посмотрела на Спицина с таким ехидством, что тот забыл, какая квартира ему нужна.

— Шестой, — сказала ведьма.

— Что "шестой"?

— Этаж шестой. Ты ведь в сто тридцать вторую, к Машке?

— Откуда вы знаете? — испугался Спицин.

— Да к ней тут каждый день ходят. Мужик за мужиком. Я за стенкой живу, соседи мы, всё слышу. И где она всех вас находит только? Не стыдно вам? Она в матери тебе годится.

— Я окна приехал заклеивать.

— Теперь это так называется? — оскалилась ведьма в зловещей ухмылке.

Мария Евгеньевна была в халате. Спицину показалось, что халат надет на голое тело. Неужели мать Нины погрязла в пороке? Спицину стало обидно. Если квартира этой развратной женщины и правда превратилась в постоялый двор, то почему окна приходится заклеивать ему, Спицину?

— Вы от Егора? — уточнила Мария Евгеньевна.

Спицин кивнул.

В квартире было холодно.

— Хорошо, что вы пришли. А то тут дует изо всех щелей.

"Может, она не развратная, — с надеждой подумал Спицин, — просто отчаянно ищет того, кто её согреет".

Спицину не хотелось думать плохо о Нининой маме.

— Я всё приготовила, скотч, вату. Но мне самой на подоконник не забраться.

"Но всё-таки, почему это должен делать я?" — раздражённо подумал Спицин.

А потом случилось непредвиденное. Когда Спицин уже стоял на подоконнике, резкая боль пронзила спину.

— Что с вами? — спросила Мария Евгеньевна.

— Спина, — признался Спицин — защемило что-то.

— Слезайте, — деловито распорядилась Мария Евгеньевна.

— Я ещё не закончил работу.

— Ничего, успеете. Со спиной шутить нельзя. У меня хорошая мазь есть. Давайте я вас намажу.

Спицин представил, как руки этой женщины касаются его спины. Спицина не пугало любовное приключение. Он опасался того, что если Мария Евгеньевна увлечётся им, то ни за что не захочет, чтобы он стал её зятем. Женщины слишком ревнивы.

Спицин крякнул от боли.

— Давайте я вас намажу, — настаивала Мария Евгеньевна, — я ведь у вас сегодня последняя?

Спицин вздрогнул. За кого его тут принимают? За Дон Жуана, Казанову? И где же ревность?

— Сколько у вас до меня сегодня было?

"Она, что, интересуется моими возможностями?" — озадачился Спицин.

— Сколько "чего"?

— Вызовов.

— Вызовов?

Разговор зашёл в тупик. Мария Евгеньевна не ведала, что говорит с будущим своим зятем. Ей стыдно будет за свою порочность.

— Я не работаю по вызовам, — гордо произнёс Спицин.

— Но ко мне же вы приехали.

— Я приехал к вам заклеивать окна.

— Ну а кроме меня, скольких вы ещё так обслужили, не по вызову?

— Подождите, — потрясённо произнёс Спицин, — вы что, думаете, что это моя работа?

— Говорила ведь, давайте намажу. Спина — это не шутки. От такой боли некоторые как их зовут, забывают, не то что, где они работают.

— Я писатель, — сказал Спицин.

— Кто? — не поняла Мария Евгеньевна.

— Книги пишу.

— Какие книги?!

— Разные.

— А почему вы мне тогда окна заклеиваете?

— Егор попросил.

— Вы с ним хорошо знакомы?

— В общем-то, мы друзья.

— Ничего не понимаю. Он не успевает сам приехать, у него дела. Но я думала, он в фирму обратился.

— Я не фирма. Я писатель.

— И как ваша фамилия?

— Спицин.

— Спицин? Подождите…Спицин… А я ведь читала вашу книгу! "Буйство трав". Нина приезжала и забыла её у меня. Я хотела посмотреть, какая литература её интересует. А вы с Ниной знакомы?

— Она у вас очень красивая, — не удержался Спицин.

— Значит, знакомы. Мне кажется, в последнее время Егор не уделяет ей должного внимания. Вы случайно не знаете, у него не появился кто-нибудь на стороне?

— Не знаю. А вам понравился мой роман?

— Да, — коротко бросила Мария Евгеньевна, — но давайте я вас всё-таки намажу. У меня отличная мазь. Боль, как рукой снимет. Мне самой помогло недавно.

Спицин осторожно слез с подоконника. Снял свитер и майку. И подставил голую спину будущей тёще.

9

В том, что Спицин неожиданно столкнулся с Егором, не было ничего удивительного. Жизнь полна непредвиденных встреч. Невероятным было место, где это произошло. Пересечение Софийской улицы и проспекта Славы. Именно здесь несчастного поэта, порождённого воображением Спицина, должен был сбить жёлтый "москвич". Поэт был бы сейчас мёртв, если бы не звонок Егора. И теперь Егор словно специально подловил Спицина на месте преступления. Он, как нашкодившего котёнка, тыкал носом автора туда, где тот намеревался безжалостно расправиться со своим персонажем. Егор как-то лихо взял на себя роль спасителя.

— Я был у Марии Евгеньевны, — сказал Спицин.

Егор кивнул.

— Я окна ей заклеил.

— Хорошо.

— Хорошо? Ты почему не сказал ей, что мы знакомы?

— Забыл. Дела.

— У тебя много дел.

— Хватает.

— Так много, что уже к тёще своей заехать не можешь, меня посылаешь. Она сказала, что книгу Нина у неё забыла. Мою. Которую я тебе подарил. А ты вообще читаешь мои книги?

— Я в последнее время очень мало читаю.

— Почему ты меня для Нины выбрал? Не потому что я писатель?

— Нет.

— Нет?

— Нет. Мне всё равно, что ты писатель.

— Как всё равно?! Но мы ведь и познакомились с тобой, подружились потому что я к тебе в кабинет с книжкой зашёл. Тебе о чём-то важном хотелось поговорить, а было не с кем. И тут я.

— Сейчас это никакого значения не имеет.

— А что имеет? Почему ты меня выбрал?

— Я твой врач.

— И что?

— Я внимательно твою медицинскую карту изучил. У тебя со здоровьем всё в порядке.

— И?

— Один раз вдовой стать — уже испытание.

— То есть ты меня выбрал только потому, что я не умру в ближайшее время?

— Да. Ты среди всех остальных моих знакомых оказался самым здоровым. У остальных с этим делом совсем швах. Чем только не болеют! И рак, и гонорея, и сифилис. Но, честно скажу тебе, ещё один претендент появился всё-таки.

— Какой претендент?

— Кандидатура ещё одна. В мужья Нине.

— Кто? — поперхнулся Спицин.

— Сверчков.

— Кто?!

— Ну, писатель такой.

— Откуда ты его знаешь?!

— Да мы все тут рядом живём. Он ко мне захаживает.

— Домой?! — потрясённо воскликнул Спицин.

— Почему домой… В поликлинику. Мы как-то нашли с ним общий язык. Вчера вот только душевно очень поговорили. И здоровье у него более-менее. Я бы не отказался, чтобы у Нины был такой муж.

— У него язва!

— Вылечил.

— Как вылечил?!

— Так. Вчера был у меня. Он премию получил. Не слышал?

— Нет.

— Солидная премия. Денежная. Фильм по его роману собираются снимать.

Спицину стало страшно.

— У него язва, — беспомощно пробормотал Спицин.

— Вылечил, — повторил Егор.

— Она может опять открыться.

— Он сейчас в гору пошёл. Он Нину сможет обеспечить. А ты? Ты сможешь?

А затем произошло неожиданное, странное, страшное, непоправимое. Уставший от разговора, Егор небрежно махнул рукой Спицину и рассеянно шагнул вперёд, не замечая, что идёт на красный свет. Через мгновение-другое раздался визгливый кряк. Спицин своими глазами увидел, как живой человек превращается в нечто потустороннее. Самое страшное, что автомобиль, под колёсами которого оказался Егор, вынырнул словно из глубин воображения Спицина, он точь-в-точь походил на машину, на жёлтый "москвич", который Спицин уже описал в своём романе и который должен был погубить молодого поэта. Благодаря Егору поэт остался жив, но сам Егор словно бы принёс себя в жертву жестокости писательского воображения. Отдал себя на заклание сюжету. И ведь место было то самое! Подробно описанное в романе. Пересечение Софийской улицы и проспекта Славы. Автор тщательно выписал место происшествия, чтобы сильнее впечатлить читателей сценой гибели незаурядного персонажа.

Происшествие всё-таки случилось, но не на страницах романа, а наяву. Спицину сделалось жутко. Стиралась грань между вымыслом и явью. Уснули часовые, сторожащие путь к бездне. "Мистика", — со страхом подумал Спицин.

10

Спицин пришёл к Нине на следующий день после похорон Егора. На похоронах он тоже был, ревниво следил, кто окажется рядом, кто возьмёт её под руку. Всё время искал глазами Сверчкова. Сверчков не явился.

Спицин решил не терять времени даром. Нина была в чёрном. Она не удивилась приходу Спицина. Горько улыбнулась ему и пригласила войти.

— Спасибо, что заглянули. Я это ценю.

Нина предложила Спицину блины. Блины остались после поминок.

— Я понимаю, как вам сейчас трудно, — сказал Спицин.

— Терять всегда нелегко, — согласилась Нина, и тут же грустно полюбопытствовала.

— А у вас есть кто-то, кого вы страшитесь лишиться?

— Нет. Уже нет. Я один. Давно. Тётка есть только. Но она в деревне живёт. Далеко.

— Навещаете её?

— Нет.

— Почему?

— Ну, мода на писателей-деревенщиков давно прошла. Сейчас это никому не интересно.

Нина непонимающе уставилась на Спицина. Тот почувствовал, что необходимо пояснить свою мысль.

— Ну, зачем я туда поеду, если роман о деревне уже никому не нужен?! Ушла эпоха.

— Я не про роман вас спросила. А про то, навещаете ли вы свою тётю.

— Простите, но я всё-таки писатель. Мне материал важен. Фактура. Это когда писатели-деревенщики в моде были, вот тогда они к своим тёткам и ездили.

Нина насторожилась. Подозрительно посмотрела на гостя.

— А ко мне вы сейчас тоже за материалом пришли?

— Нет, вы — другое.

— Ну, слава Богу!

— Просто Егор мне, можно сказать, завещал…

— Ах, вот оно что! — воскликнула Нина и брезгливо посмотрела на блины, которые ел Спицин. — Вот вы почему пришли. Завещание. Никакого официального завещания Егор не оставил.

— Я знаю. Это было дружеское соглашение. Друзья по нотариусам не ходят.

— И что он вам завещал, интересно? Книги?

— Нет.

— А что?

— Вас.

— Что?!

— Вас. Вас он мне завещал. И я ему благодарен.

— Интересно.

— Не знаю, подходящее ли это слово для нашей с вами ситуации. Я пришёл узнать, как вы считаете, когда мы с вами можем начать жить вместе? Блины у вас вкусные. Спасибо. Я буду рад, если вы продолжите мне печь такие.

— Я их пекла на поминки мужа.

— Но блины не обязательно готовят на поминки. Их и по праздникам едят. И просто так, в обычные дни, почему же не съесть, если вкусные. У вас вкусные.

— То-то он в последнее время часто мне о вас говорил, — задумчиво произнесла Нина, — интересно, и как он себе это представлял, что вот так вот, возьмёт и передаст меня по наследству?

— Он из любви это, из любви, — поспешил заверить Нину Спицин, — переживал очень, чтобы вы попали в хорошие руки.

— Он, что, хотел со мной развестись?

— Нет. Боялся, что умрёт, и вы останетесь одна.

— Он что, заранее знал, что его собьёт машина?

— Мы не думали, что у нас так мало времени. Он должен был умереть через год. Он был болен.

— Болен?

— Да. Смертельно.

— И он мне ничего не сказал?!

— Расстраивать вас не хотел.

— Митя! — воскликнула Нина.

— Меня Олег зовут. Олег, — поправил её Спицин.

— Мне всё равно, как вас зовут, — небрежно кинула Нина и вновь крикнула.

— Митя! Иди сюда!

Из соседней комнаты вышел Сверчков, в кальсонах с подтяжками. Спицин похолодел. Он понял, почему Сверчкова не было на похоронах.

— Митя, иди сюда! Ты представляешь, оказывается, Егор был смертельно болен, и не удосужился мне ничего сказать. Ну, это ладно! Он додумался завещать меня ему! — Нина кивнула на Спицина, — По наследству хотел передать.

— Здравствуй, — сказал Сверчков Спицину.

— У него язва, — сказал Спицин Нине.

— Я знаю. Я помогала ему эту язву лечить. Мы справились.

— Так вы что, давно?

— Давно.

— И Егор ничего не знал?!

— Не только у него от меня секреты были. Кстати, Митя недавно премию получил. "Золотой голос российской словесности".

— Но вы же мне сказали, что я единственный русский писатель, которого вы бы хотели переводить.

— Да. Это правда. У вас очень простой язык, незамысловатый, вас легко переводить. Как букварь. Мне хочется чего-то лёгкого. Вот с Митей намучаешься, если его переводить. Я не возьмусь. У него столько метафор, образов, аллитераций….

— А я как букварь?

Спицин оскалился, глядя на Сверчкова.

— Если ты сейчас эту премию получил, думаешь, всегда твои книги читать будут?!

Сверчков усмехнулся.

— От тебя как-то странно пахнет, — сказал он Спицину, — хорошими духами.

— Это Егор мне подарил. Он хотел, чтобы я понравился Нине.

— Он просто не любил, когда от людей плохо пахнет.

— А я ведь говорил с ним за несколько минут до его смерти. Он мне рассказал всё. Я знаю.

— Что?

— Что он тебя тоже рассматривал, как вариант для Нины.

— Ты был с ним там, да? На Софийской? Был?

— Да.

— Так, значит, это ты и толкнул его под машину?

— Что?

— Не хотел год ждать, пока Егор умрёт. Торопился занять тёплое местечко возле Нины. Потому и толкнул его под машину.

— Я звоню в полицию, — сказала Нина.

— Какую полицию. Нина?! Мы ведь недавно были вместе с вами в филармонии. Мне показалось, что вы были со мной счастливы.

— Я?!

— И вы интересовались тем, что я пишу.

— Я не говорю, что мне это неинтересно. Роман про Баха я прочитаю с большим удовольствием. Вы его пишете?

— Пишу, — с вызовом сказал Спицин, — но у меня нет образов, нет метафор, аллитераций!

— Это не всем дано, — согласилась Нина, — ваш конёк — это сюжет. Ловко вы с моим мужем.

— Что я с вашим мужем?

— Раз его, и под машину. Закрутили сюжетец.

Сверчков улыбался. Спицин не видел прежде такой его улыбки. Сверчков счастливо скалился, как человек, получивший солидную литературную премию. Нина была всего лишь одним из давних его трофеев.

— Как вы можете, — отчаянно возопил Спицин. — Егор недавно умер, а вы… Вы же траур носите!

— Чёрный цвет меня возбуждает, — безо всякого стыда произнёс Сверчков.

— Вы порочны, Нина! — воскликнул Спицин.

Сверчков самодовольно кивнул, будто давая понять, что ему достался неплохой трофей.

— Я… я маме вашей расскажу! — в отчаянии крикнул Спицин.

— Кому? — переспросила Нина.

— Маме вашей. Я окна у неё заклеивал. Она мне поверит.

Нина рассмеялась.

— Что вы смеётесь?!

— Она мне сама советовала завести любовника. У мамы всегда было столько мужчин, что я даже не знаю, кто мой отец.

Спицин был прижат к стенке. Он понял, что побеждён. Кровожадная публика решала судьбу гладиатора. Сверчков самодовольно скалился. Он уже решил судьбу Спицина. "И таким вот людям дают литературные премии", — брезгливо подумал Спицин. "Никто мне здесь не поможет", — со всей ясностью понял он. И тогда он с отчаянием раненой птицы взмахнул крыльями, то есть словами, в гибельном стремлении взмыть ввысь, подняться над этими жалкими людьми.

— Да! — подскочил он к Нине. — Это я толкнул твоего мужа. Видишь, на что я способен ради тебя?! А он? Он так может?

Сверчков растерялся. Спицин торжествовал. Рано его хоронили. У Нины дёргался подбородок. Спицин чувствовал себя героем романов Достоевского. Так им и надо, обывателям! Как он мог считать Нину красивой?

Спицин гордо шествовал к двери. Никто его не остановил. Спицин напугал всех.

11

Спицин услышал шаги за спиной и испугался. Он подумал, что это может быть полиция, которую вызвал Сверчков и женщина, которую когда-то (ещё утром) любил Спицин. Но, несмотря на то, что у него уже подкашивались ноги от страха, Спицин всё равно оставался писателем. Ему пришло в голову, что смена дня и ночи — это метафора. Испокон веков мир неустанно напоминает нам, во что превращаются чистые чувства. Любой светлый лик обращается во мрак.

Спицин прислушался к шагам за спиной. Он не знал, какие шаги должны быть у полицейских, догоняют ли они стремительно своих преступников или осторожно крадутся, чтобы не спугнуть?

— Товарищ! — услышал Спицин и понял, что его окликнули. Он остановился. Чужая рука легла на его плечо.

— Товарищ, сильно занят?

Спицин оторопел, увидев мужчину с острыми рыжими усиками. Нет, конечно, рыжие усики никакого бы потрясения у Спицина не вызвали, удивительно было то, что незнакомый человек был одет в милицейскую форму. Такую форму правоохранительные органы носили, когда Спицин ещё был ребёнком. Кино что ли снимают? Случайный прохожий (то бишь Спицин) понадобился им для эпизода?

"На эпизод не соглашусь, — подумал Спицин, — не мои масштабы. Да и наверняка ерунду опять снимут".

— Иван, — представился милиционер, протягивая Спицину руку для дружеского рукопожатия

"Как же это так, — удивился Спицин, — он ведь меня совсем не знает, а вдруг я преступник", — но тут же вспомнил, что это не настоящий милиционер, а киношный.

— Кино снимаете? — спросил Спицин.

— Какое кино?

— Ну, форма на вас милицейская.

— А какая на мне должна быть форма? Слушай, помоги, а?! Вон, девочка на скамейке сидит, плачет, видишь? Не могу я её одну оставить. Но мне бежать надо. Я знаю, где найти его, изверга лютого. Я быстро. Только догоню, и обратно. Я это чудовище поймаю! Понимаешь, преступление уж больно зверское!

— Что он с ней сделал? — взволнованно спросил Спицин.

— Да, представляешь, сидела на скамеечке, мороженое ела, а этот изверг подскочил, выхватил у неё мороженое и убежал.

— Мороженое?

— Земляничное! Земляничное, представляешь! Ничего святого у людей нет! Ну, ты покараулишь? Я быстро.

— Что это? — спросил Спицин девочку.

— Как что? Значок октябрятский. Меня месяц назад в октябрята приняли.

Спицин вспомнил, что сейчас должна быть зима, должен идти снег, но вокруг расцветали травы и слёзы маленькой девочки блестели на солнце. Где я оказался? В прошлом? Но когда я был ребёнком, дяденьки-милиционеры не бегали сломя голову, чтобы спасти мороженое из лап коварных хулиганов. И тут Спицин вдруг испытал какое-то удивительное чувство. Защищённости от этого мира. Как будто он ещё не родился и был в утробе матери. Спицин не помнил толком, каково это, быть в материнской утробе, но предполагал, что сейчас некие надёжные стены защищают его от мира, и никто, ни ветреная Нина, ни мёртвый Егор, ни пронырливый Сверчков, никто не может обидеть его, Спицина.

— Ты читать любишь? — спросил Спицин, чтобы чем-то занять девочку.

— Да. Люблю.

— И кто тебе нравится? Маршак? Агния Барто?

— Нет.

— А кто?

— Я больше других Спицина почитывать люблю. А вот Сверчкова ненавижу. Очень дурно пишет. Ужасно просто. Такие, как он, мороженое у детей отбирают.

Спицин ошеломлённо уставился на девочку, но потом вдруг внезапно понял, где он сейчас находится. Почему чувствует он себя таким защищённым, и отчего расцветают травы и сверкают милицейские погоны. Это от него, Спицина, только от него, зависит догонит ли ретивый милиционер злодея, покусившегося на чужое мороженое, высохнут ли слёзы на глазах ребёнка, и как повернётся сюжет.

Спицин был внутри своего очередного замысла. Рождался мир новой книги, и всякие сверчковы, всякие егоры и нины были беспомощны перед ним, никто не в силах был помешать ему, как невозможно остановить восходящее солнце.