|
|
Амур, или Про гильотину и дверь Я просыпаюсь от звука летящего к моему горлу ножа гильотины. Звука, похожего на холодный утренний свист. Началось это так. Я была в театре. На постановке по "Смерти чиновника" Чехова, надеясь на изменение концовки. Я смутно видела происходящее на сцене, потому что пришла без очков. Кровать главного героя, терзаемого своим бедным страхом, была с настолько высоким изголовьем, что показалась мне гильотиной. Скромный эшафот маленького червячка, который может позволить проживать свои слезы, уткнувшись в подушки. Засаленные наволочки выслушали не одну назойливую исповедь, которая каждый раз выдавала все одну и ту же до одури известную фабулу. Итак, каким-то образом изголовье моей кровати каждое утро превращалось в гильотину. Которая, тревожа мои сны, разрезала постель, выпуская из подушек вихрь легкого белоснежного пуха. Звук скользящего к твоей шее лезвия похож на звук смахивания чего-то со стола, как мне кажется. Когда вы сметаете что-то ненужное, при этом делаете это резко, быстро. Просто "вжьюх…" Одной головой меньше. ДВЕРЬ Как-то возвращаясь домой я встретилась лицом к лицу с нашей… я не знаю, кто она. Может, уборщица? Может, консьержка? Кажется, последнее было бы слишком помпезно. — Вы постоянно оставляете дверь открытой! — Я думала, что она закрывается автоматически. — Нет, она не закрывается… сюда постоянно забегают дворовые коты из-за вас. Знаете, что из этого выходит? Из этого выходит останавливающееся для меня время. Фрагмент из прошлого и учитель риторики, который зачитывает мне твое детское сочинение, не подозревая, что мы с тобой совсем недавно были так близки. Мальчишку с румянцем натурщиков Караваджо хорошо обучили родители. Он становился тем, кто знает, что нужно говорить, знает слова и их смыслы. Он хорошо пишет и читает. Он читает: Одна парадная дверь открывалась и раскрывалась по распоряжению людей. И была скучной. А потом дверь распахнулась и впустила внутрь всех дворовых котов. И теперь я восхищаюсь этой дверью. Мое посещение твоего учителя риторики можно вспомнить так. УРОК РИТОРИКИ Честолюбивая девчушка приезжает на урок риторики. Ей открывают, это директор школы — старушонка учтивая, старушонка сдержанная, старушонка одета так, словно сегодня ее сфотографируют в последний раз, она нарядная, оживленная, но с легкой грустью — таким известно будущее. Старушонка принимает девчушку прямо у себя дома, она предлагает ей кофе. Миниатюрная квартирка похожа на кукольный домик — все очень красивое и абсолютно неприкасаемое. Директор школы риторики варит кофе, девчушка не может поверить в крохотность тех чашечек, в которые старушонка наливает кофе. Кофе отменный, у старухи есть вкус, но кофе хватает всего на пару слов за столом, даже на всего лишь несколько слогов, несколько слогов нечленораздельного недоумения, непроизвольно вырывающегося у девушки. Старушонка косится на нее, старушонка начинает разглядывать в девчушке тот гедонизм, который для себя окрещивает скотским. — Мне нужно послушать вас, — говорит старушонка. Девчушка читает стихи, читает четко, она образована, она все знает, но она делает это слишком быстро. Я закрываю глаза и погружаюсь в пульсации твоего румянца — материю моих сновидений. ДВОРЫ Каждый вечер я наблюдаю за играющими детьми. Маленькие головорезы с раскосыми глазами снуют по двору. Я за ними слежу. Они едины, они сплошь, как большой дикий зверь. И чувствуют общий инстинкт друг друга. Это восхищает. Их добыча кружит мне голову — тусклый белый пакет, внутри которого что-то напоминающее футбольный мяч. Я всматриваюсь в него, всматриваюсь так напряженно, так глубоко, что перестаю моргать до тех пор, пока мои глаза от напряжения не начинают слезиться, позволяя создающимся размывкам изображать что угодно. Однажды меня заставили ощипывать уток, их головы были отрублены недавно, поэтому у уток периодически возникали судороги, что, конечно, мешало работе. Сегодня мне пришлось выбрасывать пух, что вылетел из разрубленных гильотиной подушек. Сосед по лестничной клетке косится на меня, пакеты, обтянутые тонкой серой пленкой, походят на облака, летящие на помойку. Сосед заметил мою ухмылку и смех, на мгновение высвобождающий мое напряжение. Сегодня это позволяет мне уснуть. Во сне я в родном городе. Еду в такси, которое изнутри похоже на ресторанчик. Сажусь за столик. Напротив меня — приятная красота молодого мужчины. Он рад меня видеть. Я его знаю. Он говорит о правильных вещах. Он улыбается. Мы едем, кажется, в сторону моего дома. Но в моем родном городе, как всегда, дурное освещение, на улицах нет света, и все, что ты видишь за окном — это тьма, тьма. Молодой мужчина улыбается. Мне он нравится. Я хочу его поцеловать, но, приближаясь, понимаю, что он меняется, его лицо становится размытым, я возвращаюсь на свое место — он снова говорит и улыбается, снова красив. Я снова к нему наклоняюсь — и снова все возвращается. И так по кругу до пробуждения. Вскакиваю из-под лезвия. Оно отполировано и такое чистое. Никаких следов. Это лезвие — мое трогательное одиночество. Как ошпаренная, каждое утро я взлетаю с этой постели, с упорством необъезженной клячи, не желающей примерять на себя унизительную уздечку. Я все же чем-то отличаюсь от похотливых девиц… Чье-то назойливое влияние я испытываю, обретая такую страсть к сопротивлению. Сопротивлению, ведущему меня к жизни. Лезвие неожиданно учащается за какие-то несколько дней. Его не интересуют рассветы, теперь это слишком произвольно, но у меня еще остается фантазия угадывать его действия. За окном свистит мяч, летящий после ловкого удара. Я сижу на краю кровати, вспоминая куски своих снов. В моих объятиях юноша, он плачет. Из-за его слез, словно это наши общие слезы, я не вижу его лица. После пробуждения выхожу во двор, где зверь головорезов уже на охоте. Дворы высыхают с приближением осенних дней, оставляя голые ветви деревьев, похожих на руки больных стариков. Головорезы оценивающе изучают меняющийся двор. Их мир. Однажды они совсем близко несли мимо меня в своем белом мешке что-то округлое, на мгновение мне показалось, что пакет протекает: я всматриваюсь в него, всматриваюсь так напряженно, так глубоко, что перестаю моргать. Белая матовая пленка все покрывает сном. И теперь мне тяжело согласиться с другим взглядом. |
