|
|
Эстетика, мода, современность Дада разрушает мир, Анри Лефевр Эстетика Сальвадор Дали, последователь одного из самых экстравагантных художественных направлений XX века — сюрреализма — написал в 1928 году эссе "Поэзия стандарта", где возвысил стандарт над фальшивой оригинальностью. В самом понятии "оригинальность" уже заложена двусмысленность. Оригинальный это и подлинный, неподдельный, и своеобразный, необычный. Почти противоположные качества обозначаются одним и тем же словом, что не может не вносить путаницы. Разумеется, сюрреалистам были смешны потуги современников на оригинальность. Это касалось абсолютно всего: мировоззрения, искусства, межличностных отношений, даже повседневной моды. Собственно, на примере повседневной моды проще всего обнаружить необоснованность претензий на оригинальность. Быть оригинальным означает, прежде всего, преодоление среднего уровня. Посредственность никогда не бывает оригинальной. Она может быть лишь "самой собой", то есть чем-то противоположным оригинальному. В современной рекламе такая подмена вуалируется посредством введения дополнительного звена. Стать самим собой, то есть оригинальным, предлагается через имитацию чужого образа. Что совсем не сложно, к тому же "вы этого достойны". Повседневная мода предлагает набор образов, имитируя которые вы становитесь красивыми. У обывателя нет собственных представлений о красоте, поэтому он восполняет эстетический пробел посредством поп-культуры. В контексте повседневности вы обретаете самого себя, становясь похожим на кого-то другого, имитируя популярный образ. А имитируя чужой образ, наследуете его красоту. То есть становитесь оригинальными. Если в этой цепочке заменить популярный образ на непопулярный, то вы не обретете красоту и не станете оригинальными. Красота и оригинальность (здесь между ними нет никаких различий) становятся производными популярности. Что, разумеется, является полным абсурдом, так как оригинальность, в каком бы значении мы не использовали это слово, не может строиться на имитации чего бы то ни было, даже популярных образов. Мода Своеобразная мода все чаще попадается на глаза: дамы в безразмерных мешковатых одеяниях. Нечто вроде древнеримских туник, но вместо тонкой ткани пышная перина. Выглядит все это чудовищно, хотя подобным одеянием давно уже не удивишь алчных до всего нового в искусстве одеваться. Искусство это же не демонстрация красивого или уродливого, категорий дилетантов, — в искусстве речь идет об эстетике. И вот эта модная эстетика приводит барышень к бесформенности, то есть к квинтэссенции современности. До этого можно было бегать с голым торсом или, наоборот, кутаться в паранджу — все это были определенные формы. Здесь же мы наконец сталкиваемся с полной ее потерей, добровольным пожертвованием в пользу... Кажется, никакой пользы в этих безвкусных мешках нет. Когда-то на свет появился так называемый oversize для публики с не совсем безупречной фигурой. Не все коротконогие толстушки хотели носить мини-юбки с топиками, оголяющими все самые ценные дефекты. Оверсайз оказался так успешен, что вскоре распространился среди людей с достойными формами. Выяснилось, что хорошая фигура не заменяет ни вкуса, ни понимания. И вот наконец оверсайз, этот выродок модной индустрии, пришел к полной апатии в отношении формы. Завернуться в перину — достойный Рене Генона кризис мира. Повторюсь, наличие формы не заменяет остальных качеств, но ее столь демонстративное отсутствие, определенно, заявляет о том, что мы наконец вывели человека без свойств. Без единого качества. Похожего не пойми на что. Даже облака без штанов почти больше нет. И скоро, по всей видимости, не будет окончательно. Современность Я думаю, размывание полов — совершенно объективный процесс. Женская составляющая мужчины будет проявляться в нем все отчетливее. А в женщине — мужская. Об этом уже давно говорят на бытовом уровне. Трансгендеры — всего лишь вульгарная карикатуризация обозначенной тенденции. Фальстарт гендерной инверсии. Но то, о чем я пишу, это не превращение мужчины в женщину или наоборот. Это все большая неразличимость полов. Унисекс. Общество потребления, комфорта и безопасности с весьма условными представлениями о целях и смысле существования, с буквально выхолощенным содержанием жизни, подчиненной каким-то бульварным иллюзиям, есть реальность и предпосылки исчезновения пола. А при дополнительной атомизации социума, который из гетерогенного пространства превращается в гомогенную массу разобщенных индивидов, человек в перспективе придет к тому, что будет образовывать пару с самим собой. На пользу пойдет и шизофрения масс, когда индивид (от лат. неделимый) превращается в дивида, то есть делимого. Человек будущего распадется на фрагменты необходимым образом, чтобы поженить себя на себе же. Это и станет пределом либеральной истории. И ее концом. Сердцевина человека Если вам отрезать руку, вы скажете: это я, а это моя рука. То же самое можно проделать с любым выступающим членом или внутренним органом. Но когда наступает момент, когда вы уже не сможете отыскать в остатке себя? Обычно люди помещают себя в голову, считая, что в мозге расположено их сознание, с которым они себя ассоциируют. Но ту же операцию отсечения можно распространить и на сознание. Например, есть целый класс людей, испытывающих нечто вроде гордости по поводу того, что им недоступны рациональные рассуждения. Здесь можно не глядя рубить все левое полушарие: вот я, а вот моя рациональность. Но в какой-то момент мы дойдем до сердцевины человека, которую он не даст отсечь или разделить на части. Точнее, это будет то, что индивид считает своими главными чертами, хотя человек почти всегда ошибается, особенно на свой счет. Например, женщины, обделенные красотой. Такой даме приятно уподобить себя бокалу вина: бокал, мол, приятен глазу, но ему предпочитают само вино. О напитке сложно что-то сказать, пока вы его не попробуете. И это скрывает огромное пространство для маневра. Не только сторонним гурманам неведомы качества вина, которое они еще не пили, — самому вину они тоже неизвестны. Вино вообще не способно разобрать свой вкус, оно не видит даже своего цвета. Это и есть сознание человека, готового отказаться от любого своего фрагмента. И сознание некрасивой женщины, не замечающей свое серость, а то и вовсе безобразие. Сердцевина человека — не набор наиболее ценимых им качеств, а то, что он не осознает, лишь смутно подозревает об их существовании, не в силах сказать об этом что-то более-менее внятное. Этот странный напиток, который никто не пробовал, включая самого человека, и есть главная его часть. Сердцевина, без которой он невозможен. Математический post scriptum Раньше у меня было представление о красоте и сексуальности следующим. Я разводил эти понятия, не позволяя им слиться. Причем красоту я ставил выше сексуальности. Красота измерялась линейно: от ее полного отсутствия до полного присутствия. Потом я стал замечать в женщинах определенные черты, выводящие их за рамки красоты. То есть женщина остается красивой, но это уже совсем другая красота. Я назвал это качество породой. Не буду объяснять его параметрическим или эстетическим образом. Вы смотрите на такого человека и говорите: "АХ!" Не потому что он дико красив, а потому что его типаж превзошел меру красоты. Это уже совсем иная красота. Бесконечности даже в математике различаются. Отличие красивых типажей напоминает различие кардинальных чисел. Это превосходство одной бесконечности над другой. Когда вы смотрите на красивую женщину… А потом ваш взгляд смещается на другую красивую женщину… И вы понимаете, что их красота несопоставима. В обычных числах этого не измерить. Только бесконечной плотностью математического множества. В последнее время я все чаще замечаю не просто красивых женщин, а породистых. Обвал красоты на наши головы. Точнее, на мою, потому что другие видят иначе. Если двое видят одно и то же, то это, как известно, не одно и то же. Поэтому я оставляю понимание красоты только за собой. Другие не понимают в ней ничего. |
