|
|
Один случай живолюбия Не бывает настоящего живолюбия без мизантропии, часто повторяет Альбер Муандр, холостяк, мизантроп и живолюб, ибо та любовь, которую мы транжирим на себе подобных, уже не перепадет, скажем, буренушке, и ей, лишенной ласки, дарованной в ослеплении сварливому ребенку, только и остается, что душераздирающе мычать. И посему в жизни Альбера Муандра, не утратившего невинности друга ручьев и затонов, где откладывает яйца саламандра, и зари, которую приветствует криком петух, нет места супруге. В извечном конфликте, сталкивающем человека и блоху, Альбер Муандр на стороне блохи. Он сочинил для нее патриотический гимн. Из вечера в вечер точит сему двукрылому оружие. Учит его прыгать, опираясь на задние ноги, чтобы не попасть под оплеуху грубого животного. Он вшил в простыню крохотную белую одежку, чтобы оно не попадалось на глаза. Альбер Муандр одинаково любит всех животных, как земноводных, так, например, и ящериц. Ты можешь реветь или каркать, он тебя выслушает. Альбер Муандр расстроен, что у него недостает зубов, чтобы ответить кайману улыбкой на улыбку. Живолюб — противник какой бы то ни было дискриминации, связанной с пятнами или полосами на шкуре. И даже если некоторые крупные обезьяны среди высших приматов и вызывают у него своего рода инстинктивное отвращение, Альберу Муандру не без успеха удается его превозмочь. К тому же в их неподатливой шерсти ему то и дело попадаются колонии вшей — воплощенная въяве утопия. Он лично знаком с большинством индивидов, из коих эти колонии состоят, — между ними никогда нет места спорам. Я люблю осла и кальмара, говорит Альбер Муандр. Люблю цаплю. И хлопает в ладоши. Альбер Муандр голышом выходит на улицу и в самые свирепые морозы: по его белому телу так и снуют соболи, куницы, бобры. Кровь норки греет куда лучше, нежели ее мех, заявляет он. Живолюб не потребляет животную плоть. Более того, охотно подкармливает плотоядных, и у Альбера Муандра сегодня не хватает куска ягодицы, завтра — щеки. И каждый раз за этим стоит не только спасенная антилопа, но и не растратившая силы на выматывающую охоту львица. И если бы ему пришлось пожертвовать чем‑то на насесте своих протянувшихся от одного плеча к другому ключиц, он бы купировал как раз эту голову холостяка, которая, печально покачиваясь из стороны в сторону, занимает место двух радужных красавцев‑попугаев или двух несчастных, облезлых крыс. Он так бы, впрочем, давно и поступил, если бы пара аистов не вбила в голову из года в год вить гнездо у него в волосах. Такова банальная причина его неподражаемой прически, порождающей самые невероятные слухи. Я люблю волка и панголина, говорит Альбер Муандр. Люблю кенгуру. И его глаза блестят. Кто мне наконец объяснит, почему обувь продается в гробиках домашних кошек и кроликов? — возмущается Альбер Муандр, затем на мгновение отрешается от мира, прежде чем со всеми подобающими церемониями предать земле в их картонной коробке и шуршащем саване из папиросной бумаги пару туфель из замши или свиной кожи. Тот дождь, что проливается на сад, — это его слезы. Животному неведомо отчаяние. Его ум лишен ясности, но радаром проницает тьму. Альбер Муандр снова плачет, на сей раз над самим собой. Для того чтобы щекотать ноздри коня, не переставая поглаживать его по крупу, нужен куда больший, нежели у него, размах. Ну и высокая же она, верно? — говорит он толпящимся вокруг жирафы посетителям, и вид у него при этом отца, гордящегося великолепными достижениями дочери. Я люблю дождевого червя и страуса, говорит Альбер Муандр. Люблю носуху. И вздрагивает. Два глаза — это на один больше, чем необходимо для созерцания сего мира — весьма плачевного, пока белочка не выглянет из своего дупла, зрелища, — ну а воронов, тех хлебом не корми — дай выклевать подобные вишенки… вот почему Альбер Муандр одноглаз, а коли на ногах у него не хватает нескольких пальцев, то дело тут в том, что река отнюдь не каждый день приносит на поживу пираньям тушу буйвола, а жить‑то как‑то надо. Во вспотевших сочленениях суставов его пальцев можно сделать, как говорится, кладку, если у тебя крохотные яички, если же они побольше, подойдут заросли подмышек; Альбер Муандр не станет разжимать пальцы, будет держать руки по швам, пока не вылупятся ваши личинки или птенчики. Я люблю пеликана и выдру, говорит Альбер Муандр. Люблю морского конька. И смеется. Для вас открыты все отверстия его тела: войдите в его каналы и трубы, в его трахеи — только попробуйте: внутри свежо, тенисто, липко, сладко, все в вашем вкусе, и к тому же всегда идет один из тех процессов ферментации, что так вас пьянят. Добро пожаловать! Пиявки, преданные языки, не отваливайтесь, Альбер Муандр только для вас и живет. А что там с зоофилией? Нужно уметь добиться, чтобы тебя принимали определенные популяции, уклончиво отвечает Альбер Муандр, но лицо его вспыхивает. А тараканы с его кухни имеют с ним небольшое, но вряд ли способное ввести в заблуждение семейное сходство. Просто приятели? Не верится. Но неужто можно всерьез вообразить, будто его зачерствевшее тело так никогда и не выйдет из оцепенения или что метафизическое восхищение состоянием взаимной влюбленности было ему, кроме как в мечтаниях, заказано, забронировано за мрачным холостяцким переливанием из пустого в порожнее? Откуда сия согбенная спина, сей хронический сколиоз? Все дело в том, что Альбер Муандр большую часть времени проводит у черепахи, а не у себя дома. Что такое интимная близость, ему известно куда лучше, чем женатым мужчинам. Никто из богов не заслуживает, чтобы перед ним склонял колена живолюб. Я преклоняюсь только перед муравьем, улиткой и ужом, говорит Альбер Муандр. И простирается ниц. Живолюб впадает в зимнюю спячку, перебирается на летнее пастбище, принимает брачную окраску, мигрирует, идет на нерест, собирает мед и проходит через троицу метаморфоз, как и все на свете. Ничем особым он не отличается. Познания по поводу Альбера Муандра постоянно углубляются и расширяются, однако ничто при этом не закреплено и буквально все нужно раз за разом начинать с самого начала: Зойка, его серенькая норушка, по ходу дела сгрызает все, что только ни печатается по его поводу. Этот новый документ кончит точно так же. Перевод с французского Виктора Лапицкого. |
