|
|
«Б» класс Вадим Масленников. Урок Вадим озирается по коммунальной квартире, он понимает, что и здесь можно освоиться, и жить, и любить, но недостаточность опыта леденит его, нагоняет паралич, он передвигается деревянными ногами в нужную комнату, где за огромным столом его ждут задания для подготовки к экзаменам. Вадим протискивается вдоль заваленного коридора. За коробками, бесконечно захламившими коммунальную квартиру, ежатся от холода забытые домовые. Честолюбие Вадима мешает ему сосредоточиться на запредельном, он уже переступает порог нужной комнаты — для дополнительных уроков Вадим приходит сюда три раза в неделю. Жалостливый взгляд домового, вынырнувшего из-за коробки, провожает его. Закрывающаяся за Вадимом дверь (комната, в которую он войдет, полна света) напускает темноту на два маленьких горящих взгляда. Вадим садится за стол, он поджимает пальцы, за белыми носками тянется грязь с ковролина. Вадим уходит в уборную. Провожающий его взгляд домового расширяется в маленькой неловкой тревожности, домовой ежится от холода и задыхается от пыли, которая плотно забивает пространство между коробками и стенами с рыхлыми обоями. Ванная, страшная серая ванная, по пути в уборную, была открыта. Вадим заглядывает в неё краем глаз. Маленьких девочек, 8 и 12 лет, купает мужчина. Не так давно он стал жить с их матерью, которая и сейчас ждёт их в самых дальних от ванной комнатах. Мужчина, замечая внимание постороннего, закрывает дверь, прорезая границу между холодным воздухом коридора и жарким паром ванной. Возвращаясь, снова по этому коридору, Вадим слышит из ванной ругань и звуки глухих ударов. К нему выползает обмотанная затхлым полотенцем девочка постарше, она плачет. Домовой протискивается за свою коробку. ______ Глухая земля продолжала скатываться в неглубокую яму, приготовленную взволнованной девчушкой. Девчушка озирается по сторонам, боязливо замечая других детей, издалека похожих на разлетающиеся во все стороны пушинки. Девчушка погружает в маленькую впадинку куклу, которую она незаметно стащила у одной из тех порхающих в игре пушинок. Немое содрогание пробегает по телу девчушки, пока она прибивает ладонями сухую землю. Такая куколка у нее не одна. Теперь маленькие пушинки-принцессы ни за что не притронутся к своим вчерашним радостям — грязным, помятым. Теперь эти куколки только ее. Девчушка глупо и натянуто улыбается. Она и оставит куколок такими. Когда позднее, уже находя способ скрыться не от надзирателей детского сада, а от матери, достанет их, подвергнутых необратимому магическому ритуалу, чтобы потом, во избежание новой бессмысленной муки, снова спрятать — уже дома. Спустя годы, когда мы стали девушками, а маленькая девчушка — моим случайным и при этом единственным другом, я встретила ее мать. Ее мать боязливо поглядывала на меня, даже в глазах подростка ей мерещится осуждение, она поджимает носочки своих туфель, она бы и вся свернулась улиткой. Чтобы скрыться от нас и от него. Подслеповатого плешивого мужичка, пришедшего к ней на свидание. Так мы их и застали, при людях, на лавочке, разумно выжидающих нужное время. Плешивый мужичок распаляюще пялится. И в какой-то момент нам становится непонятно, на кого именно. Плешивый мужичок может стать завидным объектом в глухом городке. Он это знает, это позволяет ему вести себя развязно. Он оценивающе пялится. В таких оценках всегда сквозит настоящее высокомерие свиньи. Впрочем, предстань он перед объектом позавиднее, портрет его испытает глубокую метаморфозу — его поведение начнет соответствовать его виду, плешивость будет выражать заискивающее раболепие, по взволнованному лицу будут бегать, совершенно машинально, дрожащие ладони — ведь такой не станет исключать возможного удара от объекта посолиднее, удара, за который он же сам и извинится. Удара, который превратится в шутку. Затрещину, которая заставит его панически хихикать, напрочь забыв о той наглой самоуверенности, которая сейчас обретает столь гротескные формы. Сенная "Он был до того худо одет, что иной, даже и привычный человек, посовестился бы днем выходить в таких лохмотьях на улицу. Впрочем, квартал был таков, что костюмом здесь было трудно кого-нибудь удивить. Близость Сенной, обилие известных заведений и, по преимуществу, цеховое и ремесленное население, скученное в этих серединных петербургских улицах и переулках, пестрили иногда общую панораму такими субъектами, что странно было бы и удивляться при встрече с иною фигурой". Это известная цитата об известном герое. Я хорошо помню Сенную, которая вся была заселена мелкими лавчонками, где соответствующий контингент правил от зари до зари и торговлей, и, кажется, самим районом. Вся Сенная была похожа на муравейник: лавочки, ларьки, сделанные чуть ли не из газет и картонных коробок, кишели, не останавливаясь. Был даже магазинчик, в котором, в десятки раз дешевле, продавались известные всем продукты, только с чудовищно истекшим сроком годности. Возле этого магазинчика всегда можно было увидеть шайку любопытных героев, каждый из которых страдал веером пищевых расстройств. Сюда, на Сенную, невольно засасывало многих: от тех, кто просто пытался пробраться к метро, до тех, кто стремился пройтись по маршрутам героев Достоевского. Вот эти последние были любопытны. И нравились мне больше прочих. Кислые физиономии почитателей Достоевского, которым приходилось кубарем скатываться в ад и хлам Сенной, чтобы, закрывая свои благостные носы, поскорее выбежать на Набережную канала Грибоедова и уткнуться одухотворенным взглядом в заветный дом номер 73. Дом Сонечки Мармеладовой. Они, эти внеземные интеллектуалы, начитавшись о Петербурге Достоевского, непременно хотели его испытать, но Петербург открывался им здесь, на родной Сенной, — тот самый Петербург — шумный, пестрый, безумный. Впрочем, сама я решила в то время поселиться чуть дальше от Сенной, вверх по Садовой, которая убегала к Мариинскому театру, пересекая расцелованный солнцем Лермонтовский проспект. Где-то в районе площади Тургенева моя любимая улица пыталась убедиться, что вся маргинальность позади, но то была иллюзия. Я не помню точный год, но однажды, совершенно случайно оказавшись на Сенной, я стала свидетелем, как и многие другие зеваки, великого сноса той самой Сенной, загроможденной муравейными торговыми точками. Клубы пыли, грязи поднимались на лучшие высоты, дышать было невозможно. Мои маленькие воспитанники, чьи откровения на тот момент могли бы потягаться с поэзией лучших символистов, рассказывали мне, что и они застали великое изгнание, только будучи с другой стороны площади. Они, помимо той атмосферы, что позволила играть им в маленький хаос, смогли и поживиться небольшими подаяниями, которые им, в качестве гостинцев, оставил навсегда уходящий рынок. Деревья-медузы Когда-то у нас с детьми была такая сказка про деревья-медузы. Деревья-медузы обитали в морях, в которых не было времени. У деревьев-медуз вместо корней были щупальца, которые помогали им передвигаться по воде, что была их землей. Команда моряков, заметив, что все часы в мире остановились, отправилась на поиски времени. Морякам удалось выяснить, что и у моря нет времени, об этом им и рассказали деревья-медузы. Это все, что я помню о нашей сказке. Однако очень хорошо запомнилась такая фраза: "Корабль уходил все дальше от берега, и огни Москвы становились все тоньше и тоньше". Новый год Сочинение четвероклассника на тему "Нового года" представлено одной строчкой. Он сдает свой листок: "Новый год — это белое дно, где стоят деревья, усыпанные цветами". |
