|
|
И птичку жалко, и кошку жалко — Жуй-глотай, — сказала я. — А ты песню пой, — возразила она. — Когда я ем, я глух и нем, — сказала я. — Когда я кушаю, я говорю и слушаю, — сказала она. — Песню пой. Я свое дело делаю, а ты свое дело делай, — сказала она. — Старую песню пой. Я завела про елочку, которая родилась в лесу. Думала — не угожу. Нет — угодила. Она жевала и глотала. Дойдя до слова "чу!", стала я петь потише — авось проскочит. Но она перестала жевать. — Я свое дело делаю, — сказала я с вызовом. — Пой-пой, — осторожно сказала она. — Ты ведь знаешь докуда. До лошади мохноногой. Я спела про дровенки и про мужичка в них, но тут она замахала руками. — Хватит! Хватит! Теперь она нарядная... Ты же знаешь. — Это неправильно, — упрямо сказала я. — Надо спеть про то, как срубил он нашу елочку под самый... — Нет-нет-нет! Про корешок не надо! — Она прижала ладонь к моим губам. — Ну хорошо, — сказала я. — Тогда песня закончилась. Жуй-глотай. — Спой, как она нарядная на праздник к нам пришла. — Это невозможно, — сказала я. — Это глупо наконец. Как она могла прийти, если ее не срубили под самый... — Не надо! Не надо! — закричала она. — Не говори про это! Мне елочку жалко! Губы ее задрожали. — Раз жалко — значит не будет никакого праздника. Пусть растет в лесу. — А я хочу про праздник. Мне нравится. — Это абсурд, — сказала я. — Это лицемерие. Это ханжество. Жуй-глотай. Она смирилась: — Ладно. Сказку читай. Буду тогда быстро очень жевать. И глотать буду. Про зеркало волшебное, показывающее тайные мысли, была сказка. Она сказала, что хотела бы иметь такое, чтобы знать мои мысли — те, которые я ей не говорю. — О чем ты думаешь еще? — спрашивала она. — Расскажи мне. Я сказала, что думаю о столь многом, о всяком разном, что не знаю, о чем же именно рассказать. Ну о чем, например? Про что? — Про лес, сказала она, подумав. — Что ты думаешь про лес? Мне дедушка про лес всегда рассказывал. Ты была в лесу? — Была. — С кем ты там была? — спросила она. — И одна, и с людьми разными. Грибы собирала. — Но там же тебя мог кто-нибудь растерзать, — сказала она. — Ну нет. В таком лесу я не была. Есть такие леса — без зверей. — Но зайчики там есть? — Есть. — А дедушка зайчиков из ружья убивал. Зайчики плохие — они едят деревья. Она вопросительно посмотрела на меня. — А что же им есть? — возразила я. — Они же кушать хотят. — Ну пусть едят капусту. Деревьям больно. — А капусте не больно? — возразила я. — Странная логика у тебя. Она пожала плечами. — Капусту все едят. — Зимой нет капусты! — закричала я. — В лесу вообще нет капусты! Жуй-глотай! Зимой нет ничего! Одни деревья стоят. — Не кричи на меня, — сказала она. — Я не люблю, когда кричат. Пусть пойдут в огород. Пусть пойдут куда-нибудь. Пусть едят мясо. — Вот это да! — сказала я и взяла себя в руки. — Они не умеют есть мясо. — Почему? У них же есть зубы. У них такие остренькие зубки. — Они не едят животных. Они умеют есть только растения. И потом, животным же еще больнее, чем деревьям, когда их едят. Ты вот ешь котлету, а о корове ты не подумала. Жуй-глотай. Губы ее опять задрожали. — Я не буду больше жевать, — тихо сказала она. — Я не буду больше глотать. — Ну ладно, — сказала я. — Оставим этот разговор. Ты уже все съела. Пойдем голову мыть. — А зачем голову мыть? Я на голову не падала. — Поговори у меня, — сказала я. |
