|
|
Призраки камней Приступая к Нему, камню живому, 1Петр 2:4 1. Притча Вышел Давид, средних физических данных юноша, против свирепого великана Голиафа. Раскрутил Давид пращу, метнул камень в Голиафа... А камень возомнил, что он летит. В этой истории меня больше всего волнуют переживания камня. О чём он размышлял? Какими неразрешимыми вопросами мучился? К чему стремился? Может быть, он хотел улететь на юг, и пытался и так и сяк повернуться-выкрутиться, изменить свою траекторию, но тщетно, и он винил в этом себя? "Неуклюжий, тупой булыжник, ты плохо стараешься и всё делаешь не так! Возьми себя в руки, тряпка, развернись и лети к своей мечте, ты же камень, а не птичий кал, чёрт тебя подери!" — твердил он себе после каждой неудачной попытки, и вновь старался с мрачной целеустремлённостью гранита. Ветхий Завет коротко сообщает нам, что камень сразил Голиафа наповал, "вонзился в лоб его". Но как воспринял это событие сам камень? Считал ли он себя убийцей? Страдал ли от угрызений совести? Что стало с ним потом? Он жил, пока летел… Давид прославился, ему отмерили почестей и всенародной любви, а камень даже не сохранили как реликвию, как артефакт, его просто забыли. Он остался валяться в пыли, как труп. Труп камня. Использованный, искушённый иллюзией полёта, будто обворованный, опустошённый и немощный, как и был прежде — пока не подобрала его сильная рука. Но не как прежде. Где-то в аду для камней, он всё помнит. Помнит убийство, жар крови, трепет умирающего мозга. Очень медленно ценой невероятных усилий он продвигается, чтобы оказаться на дороге, где об него споткнётся прохожий, чертыхнётся в сердцах, присядет на корточки от боли, схватит проклятый камень, да зашвырнёт его подальше. И придётся вновь начинать трудный путь — всё ради того, чтобы хоть на миг ощутить себя живым. Хоть еле-еле живым, исторгнутым на секунду из небытия безликости, никаковости… И если камни могут мечтать, то в мечтах его: что однажды в поле, среди высокой травы под бледной луной, или пылающим солнцем поссорятся два брата, и он окажется под рукой… Трупы камней не истлевают, как всякая плоть, они становятся призраками. Ведь тела их равны их душам. На камнях пересекаются миры: что здесь, то и там, то и всюду. Словно шар — всегда одинаковый, в пространстве любой размерности сохраняющий единый образ. Мне кажется, что не камни, а трупы камней валяются всюду. Все они были когда-то одухотворены, вовлечены, вытащены из небытия, и однажды вонзившись в чей-то лоб, жаждут вновь ощутить себя живыми. Если смотреть на камни внимательно, вслушиваться сердцем, то можно услышать их призраков. Они шепчут: "Возьми меня в руку! Положи в карман — на всякий случай. Я тебе пригожусь". После прогулок я возвращаюсь домой с полными карманами камней. 2. Призраки камней Всякое молчание — это речь, которую трудно расшифровать. Настоящее молчание — молчание камня. И кто не камень, но молчит — на самом деле, он говорит. Иногда мне кажется, что даже камни кричат. Но я слукавил. Мне кажется не иногда, а очень часто так кажется. И я бегу со всех ног по булыжной мостовой. Спотыкаюсь и падаю, разбиваю колени и локти, подбородок, висок… Встаю и снова бегу. Ночью ни зги не видно, и каждый булыжник норовит меня споткнуть. Они орут про то, как ими разбивали пальцы, суставы, лбы. Вопят о раздавленных мышцах, собаках, кошках и крысах. И о разбитых окнах и фонарях. Ночью не видно ни зги… За каждым камнем и булыжником бесконечной мостовой есть соучастие в убийстве. Они поют об этом. Я бегу с разбитым лицом, покалеченными руками и ногами, а они тянут сумеречные руки, хватают меня за лохмотья… Что им надо? Ведь я же их друг! Я, может, единственный, кто их слышит, кто их любит! Спасаясь от внезапного бешенства камней, я забегаю в дом. Он безопасен, он собран из кирпичей. Они послушны, молчаливы и покорны, потому что они рабы. Среди них я буду в безопасности… Ах, да! Следует пояснить, что мысль о кирпичах-рабах — из другого моего откровения. Вот оно: 3. Про уродов и камней Нельзя родиться камнем. Камни не рождаются. Откуда, вообще, берутся камни? Тайна! Ну, допустим, это обломки массивных геологических образований, осколки метеоритов, вылизанные океаном, но это же не ответ на вопрос. Сказать, что камни — это части чего-то другого, чего-то большего — это уловка. Как на вопрос "как появилась жизнь?", ответить, что её занесло из космоса. А в космосе она откуда? Откуда там камни? Откуда эти геологические породы, массивы? Почему эти камни такие... классные! Им так хорошо и никак, а мне нет — почему? Они даже не рождались, а — такие совершенные! Что за странность, что за парадокс? Зачем вся сложная биохимия, трудная проблема сознания, если вот — элементарные камни так хороши?! Они меня вдохновляют и озадачивают. Есть ещё кирпичи. В них есть некий предел формы, они буквальны. Но они — не камни. Кирпичи — это что-то извращённое, в них есть страдание, след насилия от геометрии. Кирпичи — рабы. А камни свободны. Они таковы. Может быть, Каин убил Авеля кирпичом, который потом и заложил в основание своего города. Каин, между прочим, не просто убийца какой-то. Он — цивилизатор, культурный герой. Он город построил и научил людей пахать. Что с ним потом стало, неизвестно. Так-то он же бессмертный... но куда-то смылся. Может, камнем стал. Если бы у меня был такой напыщенный брат, как Авель, я бы, наверно, его тоже убил. Во всяком случае — ненавидел. И всё его семейство самодовольное. Чечевица им, видите ли, не нравится, мясо им подавай! Нате вам мясо, хавайте — не обляпайтесь, жлобьё! В сюжетах про Каина и Авеля, и про Эсава и Иакова задана парадигма "в семье не без урода". И по сей день (но уже последний — прим. автора) — если ты не такой, как все, и ты не гей, не женщина, не инвалид, или, например, не карлик — то ты, явно, урод. Быть другим и требовать к себе уважения можно только, если ты "другой" в строго очерченной геометрии. А если тебе нравится Каин, например, и ты находишь убийство Авеля, как минимум, допустимым поступком, то ты урод и, вообще, маньяк потенциальный. Попробуй, скажи в обществе людей, что дети — ничем не важнее ветхого маразматичного старичья, или доходяги-алкоголика, и человеческая жизнь — не такая уж ценность, а вся история человечества — сплошное побивание камнями… Сразу тебя сочтут уродом! Не "человеком с морально-этическими особенностями души", а именно уродом. Вот если бы у тебя ноги не хватало, и ты был карликом, у которого недоразвитый брат-близнец на лбу вырос, или женщиной, которую тискают в лифте коллеги-мужчины, или — страшно сказать, — ты стал пидарасом, — то тебя бы уродом не называли. Потому что это невежливо. А по мне так это и есть урод. И все, кто с уродами носятся, и с детьми этими капризными, и со стариками, и с ещё кем-нибудь из уродского рода человеческого, — вот все они уроды и есть. У меня в библиотеке полно камней. Я хожу на прогулки, и они мне постоянно попадаются — смотрят в глаза, хотят поговорить, рассказать обо всех своих перипетиях, обо всех убийствах, которые ими совершали… Я всегда возвращаюсь с полными карманами камней… 4. Adamas Ater Первую камнеметательницу я создал, когда мне было 8 лет. Это была простая рогатка. Из неё я убил голубя. Он сидел слишком близко и зазевался, или задумался, и я смог — себе на удивление! — его поразить из своего несовершенного орудия. Я был в восторге. Не от убийства птицы, но потому, что моя рогатка способна поразить цель. Ведь из неё я не мог разбить даже окно на втором этаже — камень не долетал. Да, это была простая рогатка и плохо сделанная, и, казалось бы, причём тут высокопарное "создал"? Создают только впервые, или что-то грандиозное, а рогатки каждый сорванец мастерил, причём успешнее, чем я. Но дело в осмыслении. Свою "рогатку" я осмыслил как камнеметательницу. Нет. Тогда ещё я не сознавал величия и совершенства камней. Я жил среди людей и думал, что лечу. С родителями я летал на юг отдыхать в августе, и жизнь моя была умеренно безоблачной. Но меня привлекла возможность метать камни, я проникся и восторгался вместе с ними, словно сам был камнем. Однажды, когда мне было уже лет одиннадцать, я встретил в парке странного человека. Он выглядел уродливо, о чём я, конечно, ему не сказал, потому что был хорошо воспитан. Он сидел в густой тени под клёнами на покосившейся скамейке, у которой не хватало больше половины брусьев. Он казался старым. Даже древним. У него не хватало глаза, а одна нога была странно вывернута и необычайно тонка, словно сухая ветка на живом дереве. Грудь его была, очевидно, травмирована — когда-то раздавлена и смята, — и выпирала, как грудь женщины. А на лбу красовалась морщинистая шишка. Глубокие её борозды напоминали хмурое лицо младенца. И мне грезилось, что это лицо даже открывает глазки и кривит рот. Старик попросил меня найти в кустах за скамейкой красивый камушек, который он обронил. Он сказал, что этот камушек ему дорог, как память о дорогих ему людях, об ушедших временах юности, когда он питал большие надежды и тяжёло, но радостно трудился. Он сказал, что ему — ветхому старику — трудно проковылять до кустов и согнуть спину, чтобы копаться в земле… Да, так он и сказал — "в земле", а не "в траве", хотя, когда ищут что-то обронённое, обычно не говорят "в земле"… Он описал мне этот камушек, сказал, что он совершенно круглый и сверкающий, как беззвёздная ночь. Я легко нашёл его, он походил на шарик хрусталя, но когда обернулся, уродливого старца на скамейке не было. Чёрт знает, как он так быстро сбежал! Но камень мне понравился, я положил его в карман. И забыл про него. А когда вспомнил, не смог найти. Но что-то во мне изменилось. Я стал лучше чувствовать камней. И тогда я создал вторую камнеметательницу. Технически это была праща из бельевых верёвок и обрезков старого ремня. Но для меня это была камнеметательница. Из неё я успешно поражал котов и собак, легко разбивал фонари и окна даже на чётвёртом этаже. Но людей не трогал. Может быть, боялся. Может, меня сдерживало другое. Когда повзрослел, я тоже не трогал людей. Нет, я не маньяк и не урод, хотя у меня есть "особенности". Лишь единственный раз, когда я ещё был аспирантом, случилась, или правильнее сказать — почти случилась — неприятность… Тогда я работал в паре с такой же, как сам, аспиранткой. Мы занимались томографией и спектроскопией метеоритов. Это были крошечные образцы — срезы космических камней. Но в тот раз в нашей лаборатории кто-то оставил лунный камень. Неизвестно, как он к нам попал, камни с Луны — слишком большая ценность, чтобы их раздавать аспирантам и забывать в лабораториях. Камень меня заворожил. В груди что-то зашелестело у самого сердца, словно высокая трава под ветром. Я вспомнил ощущение хрустального камушка, который нашёл в детстве. Мне показалось, что он, как драгоценность в кармане, затаился внутри меня, и я ощущаю его. Моя коллега в это время достала лунный камень из контейнера, задрала джемпер и, хихикая, приложила ценный образец к своему чуть выпирающему животу. "Я на втором месяце, — сказала она. — На удачу! Может, мой ребёночек заложит на Луне первый город и станет известным, как…" Я не дал ей договорить. Её глупая улыбка и хихиканье, её тупое суеверие, неуважение, с каким она схватила такой редкий камень и попыталась присвоить его душу… Это всё меня взбесило, и разум мой помутился. "Место уже занято!" — вскричал я и вырвал камень из её рук. Схватил её за волосы, прижал голову к столу и бил-бил-бил её в темечко этим камнем, пока не размозжил череп и не забрызгал всё вокруг кашей её мозгов. Потом меня затошнило, и я согнулся от спазма. Моя коллега, такая же желторотая аспирантка, как и я, трогала меня за плечо и встревожено спрашивала, всё ли со мной в порядке, не нужна ли мне помощь. Нет, со мной было явно не всё в порядке, но помочь себе я мог только сам. Зверское убийство оказалось маревом, помутнением, которое я, однако, пережил внутри себя. Я обо что-то споткнулся, и не замарал руки человеческой кровью. Хотя, признаться, эту легкомысленную беременную дурочку стоило убить. Хотя бы ради её будущего ребёнка. Тогда я опрометью выскочил из лаборатории, зажимая ладонью рот, и, пока добежал до туалета, сполна распробовал и запомнил вкус кислой жгучей рвоты, словно мой язык — точнейший спектрометр. Я смотрел в чёрную воду, и меня рвало безжизненными звёздами. 5. Lapis Magnum Вероятность, что "Эвен Негеф" столкнётся с Землёй, составляла 93% по последним самым тщательным и многократно повторённым расчётам. И это действительно были последние расчёты, потому что если они верны, времени уже не оставалось ждать дальше и раздумывать. Камень свыше ста тридцати километров в диаметре критически близко и готов поцеловать нашу планету в макушку. Ведущие мировые державы, до сей поры державшие друг друга за сами знаете что, раскрыли свои секретные разработки. Нашёлся призрачный шанс, что траекторию "Эвен Негеф" можно изменить и избежать гибельного поцелуя. Для этого команде заправских ковбоев от науки, прямо как в голливудских фильмах, нужно было слетать на этот камень и установить на нём экспериментальный двигатель, искажающий гравитационные волны. Я сразу понял, что обязан попасть в отряд "космических ковбоев"! Пара звонков нужным людям всё решили. Моей учёной степени и квалификации оказалось достаточно, чтобы меня приняли в состав экспедиции. Перебирать и привередничать у человечества времени не оставалось. "Эвен Негеф" — так в шутку назвал этот астероид, явившийся из туманного облака Оорта, раввин и любитель-астроном, который его впервые обнаружил. "Эвен Негеф" — с иврита переводится как "камень преткновения". В каббале это один из эпитетов Сатаны. Об этот "камень" споткнулся Израиль, и обречены спотыкаться все неверующие и нарушающие законы. Шутка раввина удалась сполна — когда перестала быть шуткой. "Господа Саваофа — Его чтите свято, и Он — страх ваш, и Он — трепет ваш! И будет Он освящением и камнем преткновения, и скалою соблазна для обоих домов Израиля, петлею и сетью для жителей Иерусалима. И многие из них преткнутся и упадут, и разобьются, и запутаются в сети, и будут уловлены" — предрекал Исайя и оказался прав. Петля замкнулась! Простите! Я соврал. Я не трогал людей, потому что не считал себя вправе отнимать чужие жизни. Даже глупые жизни, даже если они не понимают, что живут в страдании, все эти уроды, я оставлял им право быть слепыми и счастливыми! Я не мог их заставить прозреть, как Христос заставил прозреть слепорождённого, и тот, прозрев, тут же обрёл ужас… Но в этом случае у меня не было выбора. Все "ковбои" мертвы. Экспериментальный двигатель работает исправно и управление выше всяких похвал. Мировые державы и их учёные потрудились на славу… Возможно, Каин не только научил людей возделывать землю, но и создал первые кирпичи — обработал камней, заключил их в оковы геометрии и поработил. Ведь первый градостроитель, чёрт побери! Возможно, я осознал свою ошибку. И теперь хочу её исправить. Я взял на себя управление, и приборы работают точно. Мы летим! Я разрушу все города, и принесу новую жертву своему Отцу. Я узнаю Его по тому — как Он её не отвергнет! 6. Hyperstition Господи, да какие там "космические ковбои"! Это нелепо и смешно. Мне просто хотелось быть к этому причастным, быть причиной этого. Но всё не так. И концовку мне лень переписывать, ведь всё дело… вначале… было… На самом деле, никто никого не посылал останавливать падающий на Землю астероид. Все суетились и сходили с ума перед гибелью. А я просто ждал и радовался. Я и, наверно, ещё кучка психов, которые с восторгом приняли весть о конце света. Мне просто хотелось бы придумать этот камень, если бы он сам не прилетел. Направить своей рукой, как тогда — с этой аспиранткой. Это могла быть любая баба, которая с таким полноценным коровьим счастьем вынашивала ребёнка — очередную подачку мяса этому миру. Так же, как когда-то вынашивали меня… Это и есть причина моего ресентимента. Но ни тогда, ни сейчас я не стал причиной мести. Я лишь восторженный свидетель гибели… ублюдок рода человеческого. И мой единственный грех, за который мне стыдно: что ко всему этому я не приложил руку, а камень просто летит. С другой стороны: я так ждал его! Может быть, всё-таки я подарил ему свободу? Эта мысль меня чуточку обнадёживает. |
