|
|
Активистские предрассудки Триптих субъектности Реагирующих на актуальную действительность можно условно разделить на три типа: активистов, художников и философов. И хоть конкретные люди обычно тяготеют к тому или иному типу, подчеркнем, что мы говорим именно о типах, а не о самих людях. Ориентированные на действие активисты руководствуются предельно простыми суждениями, и когда речь заходит о вопросах сложных, их сознательно огрубляют и редуцируют до примитивных схем, дерзко выбрасывая все лишнее. Цель активиста — не исследование, а участие с экстремальных позиций, радикализация любого противостояния с обязательным обличением несогласных в самых одиозных прегрешениях. Художник некоторым образом напоминает активиста выявлением нерва проблемы. Но, в отличие от активиста, высказывание художника не растворяет его в ситуации. Артистическое вторжение отвоевывает пространство у реальности и создает ее локальный дубль — зону художественного произвола, которую следует воспринимать не как прямое высказывание, а как игру. Игру с формой и смыслами, доступную пониманию или беззастенчиво сокрытую — но всегда по правилам художника, а не юридическим, экономическим или политическим предписаниям. Наконец, философ, третий тип реагирующего. Философ ориентирован на понимание в самом широком контексте. Его не увлекает ни наивная прямота активизма, ни художественный артистизм, переводящий проблематику в игровое пространство. Мыслитель раздвигает границы оптики, удаляясь от актуальности. Его бесстрастное исследование одинаково сторонится как активистской точки зрения, так и художественной, хотя не исключает их фрагментов из своего подхода. У каждого из трех типов есть свои достоинства и недостатки, как и своя область применения. Конфликты возникают, когда типы оказываются на чужом месте. Их представителям не удается переключиться с одного режима на другой, они неожиданно сталкиваются с собственной неуместностью. Что еще больше распаляет недовольство, отнимая последнюю надежду на преодоление курьеза. Нигилизм и радикализм В школе я обозначал свое мировоззрение как нигилизм. Разумеется, нигилизм не является никаким мировоззрением, это всего лишь бантик критичности или судорожная дезориентация в малоприятном мире. Тогда я любил спорить и потешался над взрослыми, вязнущими в луже тривиальных парадоксов. Масса людей мыслит неправильно, это ни для кого не секрет ("большинство всегда ошибается"), но они, по крайней мере, совершают какие-то простейшие интеллектуальные операции, хоть и неверно. Однако из массы всегда выделяется элита, которая даже не воспринимает аргументов, не понимает, зачем они вообще нужны. Подобные персонажи, на мой взгляд, и есть истинные нигилисты. Полное равнодушие к авторитету, включая свой собственный, так как ничто в их представлении не поддается сравнению. В разговоре подобный "народный" нигилист всегда нивелирует смысл, о чем бы ни шла речь. Его ничем не удивишь, потому что в его представлении все уже происходило, причем гораздо грандиознее. Чем провинциальнее медвежий угол, в котором он провел детство, тем волшебнее чудеса там происходили. Чем глупее работа, на которую он устроился, тем значительнее сотрудники, его окружающие. И так во всем. Если антураж "народного" нигилиста слегка сдвинуть в сторону политики, то мы получим активиста, сторонника некоей идеи. Активист это не интеллектуал и не художник, он — человек действия с четким восприятием границ своей идеологии. Чем яростнее он отстаивает их неприступность, чем нетерпимее к оппонентам, тем больший он активист. По терминологическому недоразумению такая позиция называется радикализмом. Но природа активизма проявляется в обособлении, максимальном подчеркивании своей исключительности, тотальном неприятии остальных. Чем радикальнее такой "радикализм", тем он малочисленнее. Подлинный же радикализм проявляется в действии. Виртуозно мутируя на тактическом уровне, он движется по градиенту воздействия к его экстремуму. В то время как "радикализм" активистов вязнет в догматах, он не в силах преодолеть самые простые препятствия. В глупых и неповоротливых общественных системах, которые обычно называют тоталитарными (еще одно терминологическое недоразумение) с "радикалами" всегда борются — они под особым наблюдением и коротают дни в тюрьмах или психиатрических лечебницах. А ведь на самом деле "радикалы" совершенно безобидны, они — что-то вроде недовольных жизнью и погодой старушек. Борьба с "радикалами" выглядит как репрессии против уподъездных старушек. Активизм Если скрестить пальцы и коснуться кончика носа, то покажется, что нос раздвоился. Схожее ощущение возникает при виде любого активизма, будь то политический, общественный или культурный. Быть современным значит быть заметным, то есть перешагивать через расплывчатую максиму о том, что свобода одного заканчивается у кончика носа другого. У чьего кончика заканчивается, скажем, свобода революционеров, казнящих прежнюю власть? Или чьим кончиком ограничена свобода эпатажных феминисток Femen вторгаться на чужие мероприятия с оголенной грудью (мое тело — мое дело)? Концепт свободы, такой соблазнительный в своей невразумительности, все более расползается. Обывателя, словно пассивный скот, втаскивают в будущее (еще более вольное, чем угрюмое настоящее) за кольцо в носу. А если скот недовольно мычит, ему показывают фокус со скрещенными пальцами — нос не один, их несколько. Каким именно кончиком ограничена свобода? Мы уверены, что трансгендеры появились задолго до борьбы с так называемой культурной апроприацией. Забавно, что одни и те же люди приветствуют мужчин, чувствующих себя женщинами, и женщин, чувствующих себя мужчинами, и считают чем-то вызывающим перекрашивание в не свой расовый цвет или совершенно безобидные переодевания в чужие национальные наряды. Активизм это, прежде всего, психическое расстройство, а потом уже все остальное. Вначале человек заражается активизмом, а уже потом, как умеет, разбирается в его основных идеях, пытаясь скрыть тремор и пену изо рта. Недавно рассказывал о серии 'судороги современников', в которой публикуются самые одиозные произведения, по преимуществу запрещенные в цивилизованных странах. Антисемитизм, расизм, нацизм и тому подобное… А как вы к этому набору относитесь, спросили меня. Как к судорогам современников, ответил я. Люди придумали себе чудовищ и теперь отчаянно с ними борются, ерзая между страхом и отвагой. Каких только ментальных мутантов не выплеснула на берег волна современного скептицизма. Скажем, институт выборов, к которому у меня у самого масса вопросов. Есть, оказывается, такие люди, которые не доверяют выборам в России, ни разу в них не участвовали, но при этом всегда работают наблюдателями, чтобы следить за исполнением демократической процедуры. Как писал один идеолог новых правых о борьбе с расизмом в современной Франции: рыбы не существует, но рыбалка запрещена. Если в эти декорации вложить электоральное содержание, то деятели, которых я только что описал, предстанут инспекторами "Рыбзащиты", не верящими в существование рыбы, но следящими, чтобы запрет рыболовства соблюдался по всей строгости закона. Активизм в чистом виде, или — в терминах издательства "Опустошитель" — судороги современников. Сумерки сознания… Часто вспоминают про мышь, угодившую в чан с молоком. Бедолага так отчаянно молотила лапками, что молоко превратилось в сметану, и мышь вылезла из чана, отодвинув свою кончину в неопределенное завтра. Вот активисты, занявшие нижайшие этажи культуры, где-то между подвалом и канализацией, и молотят всю жизнь лапками, считая, что их суета в конце концов приведет к успеху. Перефразируя высказывание одного скептика теории эволюции, можно уподобить надежды сумбурных активистов вере в то, что ворвавшийся в мастерскую ветер вдруг соберет из разрозненных деталей автомобиль. Главное, молотить лапками. Все остальное мироздание отдаст вам и так, причем без всякого умствования. Проиллюстрируем написанное красивой историей, произошедшей года четыре назад с продуктовой сетью Вкусвилл. Креативный отдел выпустил рекламный ролик с лесбийской парой, а потом вынужден был за него извиняться перед встревоженными покупателями. После ролика оскорбилось моральное большинство, а после извинений — лгбт-персоны и лгбт-активисты. Равнодушных не осталось. Даже некоторые борцы с бинарной кабалой стыдливо заквакали полушепотом: "Ну, они хотя бы попробовали", пытаясь оправдать угасшую сексуальную революцию Вкусвилла. Я же склонен видеть в эскападе продуктовой сети один лишь маркетинг. Ситуация была настолько предсказуема, что даже бизнесмены могли бы просчитать реакцию аудитории. Появление оскорбленных было запрограммировано, а после извинений обязательно должны были вылезти другие оскорбленные, еще более крикливые. К счастью, первых в России пока гораздо больше, чем вторых, поэтому стрекот небинарных индивидов нисколько не затронул потребительскую массу. Зато случившееся разогнало в сети информационный тайфун с четким разделением на бинарных (подавляющее большинство) и небинарных (статистический огрызок). Активисты всегда казались мне ментально ущербными версиями человека. Возня в коллективе требует определенных жертв. Забавно, что теперь их левая свободолюбивая истерика наконец выплеснулась в область консюмеризма и маркетинга. Потреблятство — последнее прибежище свободы. Цензура Одним из методов активизма в его войне за свободу является цензура. Казалось бы, оставшаяся в далеком прошлом, порождение темных времен и тоталитарных режимов… Одно звучание этого слова отдает музеем, причем далеко не современного искусства. Цензура преодолена, похоронена в саркофаге былого, словно фашизм. Но не забыта. Более того, о ней постоянно вспоминают по поводу и без. Чаще, разумеется, без повода, потому что причин для вмешательства в чужое высказывание нет решительно никаких. Или все-таки есть? Мы постоянно торопимся с похоронами. Закапываем еще живые, шевелящиеся трупы, надеясь, что земля доделает за нас остальное. Но нет же! Все приходится делать самим, даже самую неприятную работу. Цензура снова здесь. Она просочилась сквозь крышку гроба в будущее, слегка изменившись в угоду современным нравам. В чем же основание для цензуры в мире всеобщих прав и свобод? Расщелина для проникновения тоталитаризма появляется вместе с самыми ретивыми поборниками свободы. У каждой группы активистов всегда есть мишень — то, против чего они будут бороться до конца. Во всем остальном — полная свобода на усмотрение индивида, но не в главном пункте. Количество активистских групп растет. В пещере кромешной свободы они выхватывают фонариками все новые червоточины, нуждающиеся в немедленном исправлении. Сто сортов феминизма, пятьдесят сортов гомофобии, десять — расизма, пять — сексизма, еще пять — эйджизма... Фонарики активистов заполняют всю пещеру, рассекая ее тысячами, миллионами лучей. От мрака свободы ничего не остается: каждый уголок подсвечен аргументированным запретом — спрятаться негде. Это и есть новое воплощение цензуры — так называемая просвещенная цензура. Каждое табу отнимает у культурного пространства бесконечно малую часть. Но самих табу бесконечно много, поэтому они должны заполнить собой все политическое, культурное и бытовое пространство. Причем под знаменем решительной, ничем не ограниченной свободы. Цензуру похоронили так, что только она и ушла с кладбища, а терзаемая ею литература осталась под землей. Пред Страшным судом вместо цензоров стоит именно она — литература. И поделом — нужно было быть умнее. Или хотя бы честнее. За недостаток того и другого литература приговаривается к исправительным работам сроком вечность. Плюс две недели сверх этого за кошмарный стиль активизма. Напоследок вспомним старую, как Уильям Берроуз, идею о том, что язык программирует реальность. Если изменить что-то в языке, мы изменим и реальность. Это соображение заложено в основание стратегии защитников всевозможных меньшинств и их странные требования употреблять одни слова и не употреблять другие. В усложненном виде такая стратегия запрещает целые пласты культуры и мысли. Причем развивается это стремительно и хаотично. Группы активистов конкурируют друг с другом и не могут сойтись во мнениях по ключевым вопросам. Но интереснее другое. Разумеется, язык не "программирует" реальность, а отражает ее, словно зеркало. Стратегия современных вольтеров представляется ретушированием отражения, вместо того, чтобы изменять сам мир. Если закрасить фрагмент зеркала, то в нем, действительно, перестанет отражаться часть пространства. Но само пространство из-за этого не изменится. Гораздо большее отношение язык имеет к культуре, а не к реальности. Закрашивая зеркало, изымая из речи все больше понятий, мы обедняем культуру и ее понятийный аппарат. В конце концов, столкнувшись с исключенной частью реальности, мы не сможем противостоять ей на культурном уровне. Не останется ни нужных понятий, ни необходимых поведенческих стратегий. Мы вообще не поймем, что перед нами и как это воспринимать. Такая добровольно приобретенная слепота и станет итогом переформатирования языка и культуры изъятий. Частичная дисфункция самого человека, которого новые вольтеры превратили в бессмысленного унифицированного инвалида (этого неполиткорректного слова в новом языке тоже не останется). Ноябрь, 2024 |
