|
|
Открытое письмо Андре Бретону о взаимоотношениях сюрреализма и «Большой Игры» Вы обращаетесь ко мне, в частности, во "Втором манифесте сюрреализма"; следовательно, я должен ответить вам лично. Но сначала напомню следующее (события уже должны были научить вас этому): "Большая Игра" — объединение людей в каком-то смысле посвященных; каждый из его участников, как бы он ни поступал, совершает этот поступок, желая поддержать и укрепить духовную общность группы. Кто бы ни старался, действуя со стороны, привлечь одного из нас к сотрудничеству, наивно полагая, что имеет дело лишь с неким индивидом, это не вызовет у нас ничего, кроме смеха. Вас сбивает с толку то, что вы постоянно видите перед собой только сюрреалистов, и вы, конечно, думаете, что "Большая Игра" — группа того же сорта. Вы сильно ошибаетесь. С другой стороны, вы охотно забываете, что наших произведений еще не так много; мы должны сказать об этом: легко вам осыпать нас градом упреков, один из них — что мы никогда не говорили о Лотреамоне[1]. Следовательно, вопрос состоит в следующем: есть ли у "Большой Игры" какие-либо причины находиться в стороне от сюрреализма (но не от тех или иных его членов — оговорка, которая должна казаться вам — но не нам! — более очевидной, чем первая)? И все же мне пришлось бы выбирать! Во фразе одного из моих текстов вы опознали цель, которую мы преследуем, совпадающую с вашей. Дело ясное. "Совпадающая цель" подразумевает, с одной стороны, общих врагов и одни и те же преграды, которые предстоит сокрушить, а с другой стороны, совпадающие — или идущие в том же направлении — поиски. Я знаю, что люди, чьи намерения совпадают с нашими, — редкость. Малодушие, глупость, умственная лень, заражение слабоумием, непорядочность поднимают вокруг себя все более и более опасные волны враждебности. Все теснее и теснее эти люди должны сближаться друг с другом и становиться единым фронтом. Содействовал бы я такой спаянности своим приходом к сюрреализму? Это было бы по меньшей мере до смешного неэффективно, потому что, увеличивая численность вашей группы, я настолько же уменьшал бы количество участников нашей. Более того: боюсь, что сегодня сюрреалистическая деятельность — это лишь смута, видимость и неловкая возня вокруг задач своей борьбы и результатов творчества. Борьба против общих врагов? Обсудим же это! Вспомним знаменитый опрос о возможности совместных действий, вспомним и собрание, которое последовало за ним! В связи с этим я отсылаю вас к ответу, который "Большая Игра" адресовала вам тогда. Мы подтверждали, что согласны с вашими принципами революционного действия. Мы подтверждаем это и сейчас. В то время как со всех сторон вас критикуют за эти принципы, для нас они остаются вне обсуждения; когда ваша группа вынуждена приводить тягостные и бесполезные доводы, доказывая, что марксизм совместим с сюрреализмом, мы, кажется, убеждены в этом даже больше вас; сейчас я вернусь к тому заблуждению, которое за этим следует. Пока что позвольте мне сравнить, с одной стороны, провозглашенное нами согласие с позицией, выражаемой в общих чертах так: левое гегельянство, примкнувшее к марксизму и, следовательно — к принципам III Интернационала; а с другой стороны — пять часов раздражительных споров, исказивших первоначальную их цель и направленных целиком против единства "Большой Игры", споров по поводу людей, критиковать которых нас обязывала сама природа нашей группы[2]; я добавляю на чашу весов и отчет об этих собраниях в журнале "Варьете" (июнь 1929), за точность которого никто из нас не ручается (потому что он составлен без нас, одними сюрреалистами, по непроверенным, слишком давним и, конечно же, тенденциозным воспоминаниям). В тот вечер мы явились с самыми лучшими намерениями. Жильбер-Леконт, которого можно заподозрить в безумии, но совсем нельзя упрекнуть в том, что он не сделал все, что мог, принес детально разработанный и практически осуществимый план совместных действий (основание полемического и сатирического журнала и выпуск его большим тиражом с использованием разрушительных качеств каждого — в особенности многих сюрреалистов, способности которых в этой области мы высоко ценим; создание теоретического и, одновременно, исследовательского журнала; организация опросов и так далее); увы, выходя с собрания, я должен был в ярости разорвать этот план. И сегодня, признайтесь, немного же вы предложили бы нам в области революционных действий! А что сделали вы в направлении положительных исследований? Что вы сделали, находясь в окружении некоторого количества индивидов, присутствие которых рядом с вами всегда приводило нас в изумление? Девять десятых тех, кто причисляет или причислял себя к сюрреалистам, только и умеют, что применять технику письма, найденную вами; делая это, они создают лишь трафареты, которые эту технику обесценивают. Так что сегодня я примкнул бы к вам, чтобы заняться незначительными общественными играми — смехотворными, буксующими на месте, поисками того, что вы неудачно назвали "сверхреальным", "сюрреальным". Занятным находкам "Изысканного трупа", автоматическому письму — в одиночку или групповому — я бы предоставил весь технический аппарат, который выработала "Большая Игра" и к которому каждый из нас имеет то или иное отношение. Чтобы найти аргументы против вашей "забавной науки", мы изучили все способы деперсонализации, изменения состояния сознания, ясновидения, медитации; мы имеем неограниченные возможности (в любых мыслимых направлениях) в йоге индусов, мы систематически противопоставляем лирический и сновидческий факты, изучаем оккультную традицию (но к черту живописность магии!) и исследуем ментальность, называемую первобытной... И это еще не все. В идеологическом плане результаты, которых вы достигли с помощью ваших малочисленных друзей, для меня не особенно убедительны. Здесь тоже трудно найти какой бы то ни было выигрыш. На самом деле следовало бороться по всем направлениям и нападать на все оборонительные построения усредненной человеческой мысли. Эпоха Пико делла Мирандола закончилась. Следовательно, надо было, чтобы Дух снизошел не на человека, но на группу людей. Да, необходимость тесного сотрудничества и полной сплоченности вы прекрасно осознали. Но никогда сюрреалисты не были такой группой, и это обрекает их на гибель. Для вас самих эта идеологическая скудость имеет свои последствия (впрочем, на вашем месте любой другой испытал бы то же самое). Таким образом, вы пришли к совершенно невыносимым заявлениям. Например: "Время бодлеровских "совпадений" прошло, породив такую невыносимую банальность, как критика". Тяжело видеть, что вы, Бретон, способны на столь ошеломляющее недопонимание или на такое невежество. Нужно ли напоминать вам, что такое метод совпадений, который Бодлер позаимствовал непосредственно у Сведенборга? Надо ли напоминать, что он не имеет ничего общего с тем, во что вы верите, и что этот метод — система мистической мысли и духа причастности, отрицающая рассудочный схематизм последовательной причинности и мира, разделенного на индивидуальные объекты? Но особенно я хочу остановиться на том, как вы разделались с Гегелем во "Втором манифесте сюрреализма". Вы различаете "собственно идеализм" и "идеализм абсолютный"; "материализм первоначальный" и "материализм диалектический". Двойное разделение совершенно необходимо и верно, я всегда делаю то же самое. Ваше утверждение об абсолютном идеализме как нельзя более точно: "...Идея любви пытается создать некое новое существо... идея Революции — приблизить день этой Революции, ибо иначе все эти идеи утратили бы свой смысл..." И, несмотря на это, вы, кажется, верите в несостоятельность Гегеля! Тогда как еще ничего не сделано на основе его важнейшей идеи: о способности человеческого рассудка к совершенствованию и о его окончательной идентификации с объективным Духом, который, осмысляя мир, его создает. В диалектике — она одна и та же и у Гераклита, и у Платона, и у Гегеля — ничего не изменить, чтобы она была живой в наших глазах, чтобы была огнем неизбежности, освещающим революции. Надо беречь эту Идею. Может быть, самая большая опасность, угрожающая ей сегодня, — это как раз "первоначальный материализм" (мнимые материалисты, в свое время называвшие себя идеалистами, затем уставшие и опять требующие надежной системы; духовная вялость, удобная, чтобы сказать нам: "Я на самом деле революционер, и более последовательный, чем вы, господа..."). Однако вы, Андре Бретон, не можете сделать то, что следует сделать, против нового врага. Я даже боюсь, как бы вы временами не подпускали слишком близко к себе это состояние "материалистического" духа[3]. Вот один из самых жгучих вопросов нашей идеологической деятельности: и в этом вопросе я не слишком полагаюсь на сюрреализм, а надеюсь на "Большую Игру". Так же обстоит дело и со всеми другими пунктами нашей доктрины, потому что каждый из нас приносит свои особенные выразительные возможности на службу общей мысли. Так, Роллан де Реневиль устанавливает множественные координаты поэтического творчества (эссе, которое он публикует в этом номере, — это одна из частей его произведения), Жильбер-Леконт пишет труд "Видение эпифизом", где он возводит огненную архитектуру мистической мысли и духа причастности; именно с ним — как я мог бы отныне думать иначе о нашем общем материале? — я сделал сообщение об экспериментальной метафизике; последствия нашей погони за реальным (которое вы, в согласии с вашими представлениями, неудачно называете сюрреальным) ужасны и конкретны по-другому, нежели ваши диалектические и псевдопифические упражнения. Действительно, я со своей стороны могу посылать вам знаки согласия, но должны ли они существовать без надежды на ответ? Следовательно, подводя итоги, идеально рассматривать ваш призыв как именно обращенный к "Большой Игре"; я удостоверяю, что принципиальное соглашение между нами по программе-минимум возможно и даже — что сотрудничество желательно. Но та смута, которую вы посеяли в сюрреализме, и слабость его программы, а также тот факт, что "Большая Игра", имея теперь достаточно четкий план деятельности и законченную идеологию, реализовала лишь самые первые пункты своей программы, сделали бы сотрудничество между нами сегодня, по крайней мере, преждевременным. Я изложил свое мнение о наших отношениях, вы сами видите, насколько мне кажется невозможным в настоящее время примкнуть к вам; а с точки зрения достаточно возвышенной и беспристрастной я не побоялся бы даже сказать: чтобы не потерять себя, идите с нами по тому же пути; если подобный призыв кажется резким требованием, то он относится только к индивидуальным суждениям, совершенно неоправданным перед безличным духом. К сожалению, пути земных воплощений — не пути Духа. Слишком очевидно, что вы, Андре Бретон, не можете прийти к нам. Но наше взаимное положение в мире, в толпе наших общих врагов, не позволяет нам взаимно игнорировать друг друга, а значит, с этих пор будем наблюдать друг за другом и посмотрим, кто — вы или мы — больше удалится от цели, которую вы иногда ясно прозревали. Таким образом, когда вы пишете: "Все заставляет... верить, что существует некая точка духа, в которой жизнь и смерть, реальное и воображаемое, прошлое и будущее, передаваемое и непередаваемое, высокое и низкое уже не воспринимаются как противоречия", речь идет о точке, к которой стремятся наши усилия, о той точке, где мы в конце концов назначаем вам свидание. На этой дороге мы оставляем позади себя все возможные надежды, истерзанные, но постоянно возрождающиеся. За исключением тех, кто, как вы говорите, "сохраняют некоторую заботу о месте, которое они занимают в мире", мы, конечно, наиболее сознательные искатели, всей своей жизнью предназначенные к этому безымянному тождеству, наиболее безжалостные к людям, силой ли, хитростью или мудрствованием препятствующим нашему движению. Когда-то мы смогли прислушаться к вам как к одному из вождей, функция которых — вести за собой людей как можно дальше; вы же рискуете застыть — или попав в ловушку, которую сами поставили, или запутавшись в сетях, раскинутых тайными или явными врагами благодаря вашему исключительному ослеплению. Берегитесь, Андре Бретон: вам грозит попасть в учебники по истории литературы. А ведь если мы и добиваемся какой бы то ни было славы, то славы быть записанными для потомков в анналы истории катаклизмов. ...После всех этих оговорок, касающихся только возможности и своевременности будущего фактического сотрудничества, знайте же, Андре Бретон, что нам недостает готовности работать вместе, пока нет внешнего, довольно властного События, требующего нашего немедленного сближения; знайте, что мы продолжаем смотреть на вас как на одного из редких людей, которые не сворачивая идут по тому же пути, что и мы. Один-единственный раз вам встретились люди — и мы пытаемся объявить об этом во всеуслышание, — которые держатся в отдалении от вас, часто даже сурово критикуют, но не выплескивают на вас гнусных оскорблений. Если мы сейчас не можем предпринять ничего определенного по отношению к вам, если мы упрекаем вас, то это ни в коем случае не касается нравственных качеств вашей личности, которую мы якобы обвиняем: они по-прежнему кажутся нам — и вблизи, и издалека — такими же безупречными, как и прежде. Нужно что-то большее, чем временные расхождения или перепады настроения, чтобы разрушить оценку, которую рождает в нас человек, одержимый тем же Стремлением, что и мы, и посвятивший ему всё. [1] Чтобы убедиться, что это не так, вы можете прочитать манифест, опубликованный в пражском журнале "РсД"; он подписан всеми членами "Большой Игры" и выражает несогласие с цензурой, которой официальная чехословацкая нравственность подвергла "Песни Мальдорора". (Здесь и далее в тексте прим. автора.) [2] Вспомните, что мы отдали целиком на ваш суд то доверие, которое вы оказываете вашим друзьям; не так легко было бы нам сделать это сегодня. [3] Я не упрекаю вас, как это делают прочие, в том, что вы не приносите абсолютный идеализм в жертву так называемому революционному материализму. Напротив, я считаю, что вы довольно энергично не поддерживаете скандальную для некоторых связь гегелевского идеализма и диалектического материализма, в отличие от всех других видов идеализма и материализма. В частности, абсолютный идеализм требует непоколебимой антидуалистической позиции и настоящей аскезы рассудка по отношению к абсолютному Разуму. Ваши доводы по поводу розы пугают меня; конкретный Дух — душа диалектики — ускользнул от вас. Перевод с французского Е. Павликовой. |
