|
|
Перед смертью Среди чужих веселее. Человек, умирая, вынужден преодолеть некоторый путь. Определенную прямую, если хотите, прямую, ведущую человека к его смерти. Человека, чаще всего, на этой прямой поддерживают другие люди, его близкие, возлюбленные. Кто-то, конечно, справляется с этим в одиночку. Мы оказались на этой дороге вместе, всей семьей. Мы несли на носилках тяжело больного члена нашей семьи, стараясь помочь ей добраться — сама она это сделать была уже не в состоянии. И мы несли ее, полные жизни, но ужасно обремененные этим испытанием. Это особенно тяжело, когда больное тело превращается в сосуд, наполненный смертью. И мы несли его по очереди, сменяя друг друга, стараясь уйти от тяготы, стараясь не быть. Брошенные на этой прямой остаются неприкаянными. Кажется, это было во сне. Снова во сне, причём много лет назад. Было ужасное лето, с тупой жарой, которая совсем не менялась. Я помню, что мне пришлось уехать домой. Вернуться на время. — Потребуется ампутация… — остальное не было смысла улавливать, запоминать или анализировать. Она изменилась, осунувшееся уставшее лицо некогда бойкой женщины больше не дышало здоровьем. Она скромно, словно извиняясь перед жизнью, сидела на краю своей больничной койки, скрестив руки и выставив вперед больную ногу, которой вскоре лишится. Смерть начинает хватать за ноги еще при жизни, нагло протискивая к тебе свою рожу, которая хохочет смехом урода, что отберет у тебя все самое дорогое. Ты пытаешься двинуть по ее роже ногой, смерть крадется, напоминая все детские ужасы, откуда-то из-под кровати, откуда-то вечно исподтишка, тебе удается ударить ее, и снова, и снова, тебе удается ее даже изуродовать, обезобразить эту рожу, но оттого она еще громче хохочет и только ближе к тебе приближается. И тогда я очень хорошо поняла, что это больше не ее лицо, ее лица здесь не было. Она уже почти умерла. _______ Я не знала, что мы будем делать среди бесконечной пустоши. Любой шаг был похож на тупик. Она была на носилках, которые мы попеременно несли. И я понимала, что мы выбились из сил уже в самом начале. ________ Ампутация прошла успешно. Но швы не заживали — и ей становилось все хуже. В палате появилась другая женщина — цыганка. Ее сторонились и откровенно ей брезговали. Кто-то эти эмоции против чужих одобрял. Позапрошлым летом я видела молодую цыганку. Она сидела на остановке, выжидая нужный ей транспорт. Автоматически эта остановка стала и для меня точкой отсчета следующей дороги. На цыганочке было красивое длинное платье, очень легкое и ловко подчеркивающее ее еще не успевший потерять свой строй девичий стан. Она была босиком, грязные ноги, великолепно грязные ноги, выстукивающие по дощатой остановке ритм ожидания, больше выдававший в цыганке вчерашнего ребенка, нежели нетерпение взрослого и нервозного персонажа, каковым, среди прочих, была и я. Изумительное самопринижение, не так ли? Я могла бы потратить полжизни, чтобы добиться этого цыганочьего образа. Но, увы, к моменту своего успеха я буду уже довольно стара, и он не принесет мне никакой радости. Старая цыганка курила. Она просила меня засечь, если вдруг кто будет подходить — ее могли запросто выгнать из больницы за нарушение правил, а палат для некурящих не было. Мне было несложно выполнить ее просьбу. К цыганке каждый день приходили свои. — Сколько тебе лет? Шестнадцать? — спросила у меня одна из посетивших цыганку женщин. — Нет, мне двадцать шесть. — Породистая! Позднее эта цыганка будет успокаивать мою породистость тем, что мне это все не под силу и что все перечеркнуто моей суетливой злостью. Поглаживая мои волосы, она будет как сестра успокаивать меня, засыпающую на ее коленях, превратившись в этот момент для меня в целый и самый настоящий мир, впервые так широко открывшийся мне, в котором еще можно не стыдиться себя. Мне бы хотелось уметь вдохновляться красивыми и правильными вещами. Чистотой, порядком. Хотелось бы, чтобы мысли начинались с этого. Чтобы наслаждения были лишены болезненной эстетизации, непременно связанной с чем-то пограничным, странным... Например, мой парфюм. Мое восприятие его не заканчивается на простом наслаждении запахом, волнующим меня, притягивающим, всегда обязательно добавляется что-то такое, пускай порочное, это слово помогает лучшей доходчивости. Мне непременно нужна ассоциация с чем-то обособленным, больным — натурщицами легких нравов, захватывающих импрессиониста. Непременно нужен поиск обособленности, нужно идти еще дальше. Впрочем, хотелось бы радоваться чему-то самому простому и чистому. Я наблюдала потом из окна, как цыгане уходили из палаты. Сперва они все вместе обедали на лужайке у больницы, садились в круг, раскладывали еду и бережно ели. Смотрели друг на друга и мягко улыбались. Все это грязно, бездарно и пошло. Ты просто от невмоготы романтизируешь постылое сборище, чтобы как-то спастись. Когда мне было нужно выйти из больницы, я оказывалась на самых оживленных улицах. Сердобольно наблюдая за нищими, я презирала брезгливое отношение к ним прохожих. Впрочем, часто сама, понимая суть нищих, ведь некоторые просто методично и быстро спивались, выпрашивая деньги на выпивку, начинала стыдиться своей прежней к ним жалости. Временами попадались любопытные, образности которых было ничем не отнять. Так, смешная старая нищенка, которой удалось меня рассмешить впервые за долгое время. Ее рука, ловкий точеный обрубок, она была лишена кисти и части руки, доходящей до локтя, — была подлинным мастерством фокусника, незатейливого вымогателя, иллюзиониста, разменявшего талант на мелочь. Может, она и не нищая, а просто издевается над вашим богом, цинично примеряя обездоленность, крестясь своим обрубком. Я смеялась. А потом пересказывала увиденное в палате. И они, мои славные цыгане, одобряли мой смех. Я погружалась в их магию, в их семью с таким непритворным удовольствием, которым даже хочется оскорбить, швырнуть его кому-нибудь под нос в качестве упрека, проклятия или чего там вздумается. Но нищих я продолжала и бояться, они так жадно чего-то ищут, что вместо денег готовы забрать у тебя что-то гораздо дороже, ценнее. Они это умеют. Почти все. ________ Мы начинали ссориться. Кто-то ушел, отказавшись нести носилки, нести ее. Я была так зла, что не заметила, как они потерялись в пространстве. Мое зло стало настолько замкнутым, что не оставалось никакой фантазии для упреков. Нас осталось трое — этих сил слишком мало. Тогда я повстречала на дороге человека. Он и поведал мне легенду. Человек, умирая, вынужден преодолеть некоторый путь. Определенную прямую, если хотите, прямую, ведущую человека к его смерти. Человека, чаще всего, на этой прямой поддерживают другие люди, его близкие, возлюбленные. Кто-то, конечно, справляется с этим в одиночку. Брошенные на этой прямой остаются неприкаянными. ________ В палате стояла жара, которая усиливала все запахи в хирургическом отделении. Запахи мокрых ран, запахи тучных тел, которые не могут даже перевернуться на бок. Когда мы помогали ей двигаться, это только усиливало боль. Я протирала ее раны — и на моих руках оставалась ее кожа, которая отмирала и отслаивалась. Я смывала ее в раковины. Заворачивала ее кожу в бинты, эти бинты я выбрасывала в помойные ведра, которые все переполнились ее телом, таявшим от малейшего соприкосновения с моими ладонями. По ночам она начинала бредить и звала меня к себе, просила: — Где они? Мои ноги. Ты — бессовестная. Ты должна их найти, их украли. И я искала, бессовестная, ее красивые танцующие ноги, но не смогла их найти. Она из последней злости сжимала свои кулаки. — Видишь мои ногти? Ты должна их обрезать, — и тогда она расслабляла свои руки, и с ее ладоней сыпалась черная земля. — Ты должна их обрезать, чтобы я не смогла выбраться из своих могил. И я обрезала ее длинные ногти, чтобы она не смогла выбраться из своих могил. Я все сделаю, только бы она снова смогла танцевать. Но она продолжала бредить и говорила с кем-то невидимым мне. Я помню ее могильщиков, молодых стройных юношей, ловко справившихся с глиняной почвой. __________ Цыганский табор тоже провожает свою мать. Сейчас она отдыхает, они заботливо и нежно растирают ее ноги. Все их движения — иллюстрации магических ритуалов. Мы тоже остановились отдохнуть. Вокруг был туман. Мать продолжала бредить и говорить с кем-то из пустоты. "Бредит — толкует со смертью", — сказал кто-то в таборе. |
