|
|
Вечная жизнь Я памятник тебе воздвиг… А.С. Пушкин Одной из черт вирусов, указывающих на их принадлежность к живой материи, является то, что им необходимы репликация и создание потомства. Но, в отличие от других живых организмов, вирус не может выжить сам по себе. Он активируется только тогда, когда реплицируется в хозяйской клетке, используя хозяйские ресурсы и питательные вещества. Когда вирус попал в клетку, его единственной целью является создание множества копий себя, чтобы инфицировать другие клетки. Всё, что он делает, направлено на увеличение приспособленности и числа потомков. 1 Небытие, холод, тишина — неразлучная троица, венчающая жизнь человека. — Так думал я, стоя в прохладном тихом зале в испуганной толпе родственников, пришедших проститься с нашим дядей Сашей, мужем моей родной тёти. Большой нос возвышался над срезом гроба, как набившая оскомину деталь смерти. Дядя лежал, закрыв глаза, но нос — как последний гордый вызов предстоящему небытию: — Я ещё тут! Вы остались с носом! — Как бы говорил не дядя, а говорил я, его сорокалетний племянник. В детстве меня всегда смешило, когда какой-то старик называл другого пожилого мужчину: — Сынок! — Или: — Племянничек! — Такие обращения выглядели для меня мрачновато, как будто взрослые люди остались беспомощными детьми. Настоящим полноценным племянником я был в возрасте десяти лет, когда дяде Саше было лет сорок. Вот это — здоровая ситуация: мы с дядей Сашей едем на рыбалку на велосипедах. Что может быть сговорчивее, чем память, вся облепленная летящими из травы бабочками? Велосипеды без всяких фокусов с переключением скоростей летят на единственной передаче вперёд, день давно разошёлся, разогрелся, мы с дядей с голыми торсами катим с пруда домой. На багажнике у меня — рюкзак со снастями, вдоль рамы вытянуты удочки, на руле покачиваются в закрытом ведёрке карасики, частью уже уснувшие: как дядя сейчас в гробу — висят и покачиваются рыбки кверху брюхом у поверхности тёплой воды. Побелевшие глаза не видят свет, рыбы покинули этот мир по воле развлекающихся на пруду мальчишки и его дяди — наставника в деле душистых приманок и приворотных комбинаций наживки. Я стою в прохладном зале, по сути — в техническом помещении для временного пребывания мёртвых перед отправкой на тот свет (вернее — в эту тьму, ведь дядю спустят на широких ремнях в глину могилы). Я стою и вспоминаю с неуместной живостью, как дядя учит меня скатывать хлебный шарик и вводить в него крючок, аккуратно приминая пальцами, ответно чуть проминаемыми этим хлебным шариком. Двоюродные брат и сестра сдержанно плачут, крепясь перед всеми нами. Это их отец, для меня он — всего лишь неродной дядя. И мне интересно украдкой глянуть на то, как они сдерживаются, не бьются в рыданиях. А почему именно рыдания должны быть? Это всего лишь один из вариантов реакции, и многое зависит от психики человека и его предыдущих взаимоотношений с тем, кто сегодня лежит не жив. Всем хочется увидеть истерику другого человека, а самим — не подавать виду, крепиться. Особенно крепок сам покойник — явно неживой человек, но в оболочке живой и узнаваемой, поражающей сознание какой-то несусветностью. Как будто смотришь на небо, откуда из чёрной дыры бывшего солнца льётся ледяной свет, казалось бы, всё той же звезды. Но мир угас. Не весь, а маленький мирок маленького, как нас учили литературофобы, маленького человека. Лиретатурофобы, они же литерататуроведы, не любят литературу саму по себе, они хотят напитать хорошую книгу ядом доступного смысла: маленький человек, невидимые миру слёзы. Эта таксидермия искусства не доведёт человечество до добра. Дядя Саша лежал в гробу, родня стояла, не зная, куда деть руки, ноги, цветы в руках. Батюшка из церкви при морге, дай бог хотя бы ему здоровья, спасал наше мероприятие от провала. Из нас никто не умел говорить уместные слова. Я сам по дороге в морг, глядя на шесть купленных гвоздик, придумывал уместные и доходчивые слова, но в скорбной и какой-то оскорблённой группе родственников я тут же стушевался. Я и два других племянника ещё казались искренними в своей серьёзной сосредоточенности, мы с ними ещё не пресытились опытом провожания родных и знакомых. Зато наши матери и отцы, видимо, скрывали недовольство несвоевременной смертью дяди Саши: он как будто указывал им путь, но отнюдь не в светлое, а в тёмное будущее. Вообще, о смерти или вовсе не стоит думать (ну, случится и случится), либо, если воображение позволяет, то лучше заранее всматриваться в предстоящее положение вещей и находить подходящий повод не спрыгнуть с этого поезда жизни заранее. Пункт назначения для всех одинаков. Так зачем томиться в ожидании того, чего всё равно избежать не удасться? И всё же люди предпочитают томиться, влачить жалкое, не торопя тот день, когда тебя поволокут в мешке из квартиры до лифта, как дядю Сашу. Почему именно мешок? Чтобы скрыть от мира, что смерть есть, и она точно — вечная, в отличие от недоказуемой вечной жизни. Батюшка читал молитвы и кадил привыкшими жестами и тоном. В его выхолощенности было что-то успокаивающее. Что-то сравнимое по неподвижности со смертью, но при этом живое. Этим живым были сто раз повторенные фразы: — И прости вся вольная его согрешения и невольная, избави его вечныя муки и огня геенскаго, и даруй ему причастие и наслаждение вечных Твоих благих, уготованных любящым Тя. Слова входили в стоящих людей и откликались успокоительными смыслами. Ведь кто-то же на земле придумал такие слова. И этот кто-то давно умер, а слова — повторяются и повторяются в пятый раз за день в этой прохладной, обложенной белым кафелем зале — импровизированной часовне при морге. Меня, конечно, качало. Мысли никуда не отпускали меня, они сами кружились вокруг, как бы перерабатывая происходящее в удобное воспоминание. В детстве дядя был длинноволосым хиппи и носил брюки-клёш. И ни одного доказательства тех брюк и того дяди сегодня в зале не было. "Оставь воспоминания, всяк сюда входящий" — должно быть написано на воротах кладбища. Дядя был фантазёр, у него был подвижный ум и неустанный юмор: грубоватый и однобокий, но не казённый и человечный. Дядя всегда бывал в духе, его не надо было уговаривать поехать на рыбалку или пойти в лес за дикими яблоками. Он любил движение. Но всё это стало угасать по мере его скатывания в зависимость от вина и нечленораздельность. Конечно, он опускал крылья медленно. Крепкий крестьянский организм (отец его был конюхом, ухаживал за лошадьми на ипподроме Красной Армии в конце тридцатых годов) сдавался медленно. Всё моё детство, каждое лето, я проводил с дядей Сашей: рыбалка с берега и с лодки, освоение новых снастей на голавля (неизвестно, водился ли он в местной реке, но хитрую снасть на эту рыбу с красивым именем мы с дядей собрали). Потом, в юности, летние приключения становились всё короче, рыбалка утратила своё прежнее очарование, да и дядя Саша становился всё более не тем, кем был. Его потихоньку спаивала жизнь его же собственными руками. Дочь и сын, и вся родня, отступившая от гроба на почтительно-боязливое расстояние, ещё три дня назад созванивались и обсуждали беспросветную опьянённость дяди. Ему, давно больному, было достаточно небольшой порции, чтобы залепетать и погрузиться в приятную прижизненную дрёму. Но для всех нас он при этом как-то оставался также и прежним. Нам всем немного казалось, что можно его вернуть в исходное состояние, но это как мечты пожилой дамы или бывшего члена сборной о былой грациозности или стремительности в игре. Жизнь и без вина отказывается от человека, отнимает его прошлое, замещая былые скорости на медленное истлевание. Александр Георгиевич — как он в шутовском самоуважении величал себя, — пил беззлобно, не впадая в агрессию, но ускоряя своё отпадение от жизни, и в последние годы его родня и дети махнули на него рукой. Приглядывали за общим состояние тела, помогали мыться, бриться, когда он зарастал до неприличия. И человек, ещё вот недавно сидевший с тобой в одном купе, вдруг как-то постепенно отделился от твоего поезда и ехал в своём призрачном составе в даль, которая всё более расходилась с твоей. Я безвольно наблюдал в окно, как его дорога медленно уходит прочь, под небольшим углом к моим путям, уходит в страну слабых смыслов и повторяющихся шуток. В детстве я смеялся над шутками дяди Саши. Неделю же назад, заехав к нему на полчаса, я поспешил сократить и этот краткий визит. Он сидел передо мной весь какой-то пористый, с толстым волосом, торчащим из щеки. Накануне его вымыла дочь (была её очередь шефства над папой), но волосы всё равно торчали, выдавая человека, забывшего свой облик и отказавшегося напрягаться для соответствия себе былому. В последнюю встречу дядя Саша шутил полуобрушившимся ртом, я смотрел на него в упор и не понимал: как недавний щёголь, любивший цветные рубашки и яркие платки на шею, вдруг ополз в такое захолустное существо. — Ты бы млы, — сказал он мне, уставив куда-то в меня свой согнутый палец. — Ага, — ответил я, не желая вступать в обсуждение. Я приехал отдать долг тому, кого помнил с детства и кого сегодня передо мной уже не было. Не считать же дядей Сашей это полумычащее щербатое существо. — Ты бы мых, а? — Сказал он. — Да, да, — тоскливо кивал я, ожидая окончания аудиенции. Вошла его дочка: — Папа, давай приляжем, — сказала она тоном воспитательницы. И я вдруг увидел, что его действительно очень сильно качает, и как бы он не упал тут головой об стену. Дядя поднялся, опершись на дочку, и пошёл, крепясь лицом и сохраняя похожесть на прежнего себя. А сейчас я вижу затылок и спину двоюродной сестры, стоящей ближе к гробу с отцом. Она словно бы имеет больше прав на мёртвое тело и скорбь. Лев Толстой сложил кости и кожу Холстомера в мешок и отнёс на мыловарню. В литературе возможно всё, но на реальных похоронах никто не воображает тело своего отца в виде затвердевшего мешка костей и плоти. Жизнь деликатнее любой литературы, а литература неизмеримо ярче в избранном направлении взгляда. Захочет — и высветит фонарём чуть запавшие губы на лице, заметит выпирающий из-под сухой твёрдой кожи череп мертвеца. А не захочет — заметит мотылька в неосвещённом углу мертвецкой залы и заиграется в размышление о конечности каждого существа и бесконечности всех существ. Двоюродная сестра организовывала всю процедуру отпевания и погребения, а её брат приехал на всё готовое и ещё делал замечание из-за цвета лент на венке. Традиция кладбищенских венков — что это, если не навязанный артелью могильщиков ритуал? Венки нужны не мёртвым, венки нужным живым. Хороший бизнес у могильщиков — всегда есть работа (пока люди не переведутся) и всегда есть лёгкие деньги (продажа венков, уход за могилой, если клиенту далеко добираться). Скорбные и кривые лица работников кладбищ — маскировка внутренней жизнерадостности и уверенности в завтрашнем заработке. Пока смерть не разлучит с лопатой, конечно. После обряда (корректность, последовательность и полноту которого никто из нас не мог проверить) батюшка закрыл псалтырь и немного виновато стал подсказывать нам, что делать: то ли можно цветы в гроб, то ли наоборот надо их из него вытащить — не помню точно, а ведь это — жизненно (смертельно) важно! Мы как хрупкие вазы были буквально окружены ватой участия. Нас, переживших смерть близкого, все нанятые работники этого погребального (погребительного? погребительского?) процесса подчёркнуто (двойной чертой) деликатно себя вели: те четверо крепких ребят в костюмах точно знали момент, когда ещё нельзя, а вот — уже можно зайти с улицы в наше мертвецкое помещение и накрыть гроб крышкой. Да и мы, родня, стояли, будто бы зная до секунды потребное время для скорби и, как бы извиняясь (перед кем? Он же умер), выходили на тёплый свет улицы. На скамейке, стоявшей на небольшом прогале возле зала прощания, сидели два подростка и увлечённо, всей душой и глазами, примкнули к экрану телефона. И без того тихий звук заглушался вырванными из контекста вскриками одного из них (Месси забил гол? Монстр убил твоего персонажа? Девушка сладострастно присела на скамейку в парке?) Подростки были полностью погружены в свой отдельный мир, напоминающий своей независимостью мир нашего дяди Саши в гробу. Этот мир тоже находился на виду, но при этом был полностью недоступен для вопросов и ответов. Подростки буквально исходили жестами и выкриками, неряшливо и жадно уставившись в экран телефона. И когда мимо них к машине понесли гроб нашего дяди, то у них каким-то боковым зрением сработали природные датчики движения, и они посмотрели на гроб глазами, не принадлежащими этому миру. Я не знаю, что они смотрели на экране, но то, что они там видели, было для них понятнее и соблазнительнее, чем ящик с чужим мужиком внутри. Старое выражение — смотреть невидящим взглядом — переживает сегодня ренессанс. Люди с жадностью отдают себя целиком во власть чужих подсмотренных жизней, ложась под пресс неубывающего юмора и мемов. Люди входят в волшебное зеркало экрана, и зеркало всегда отвечает убаюкивающей взаимностью: — Ты прекрасно проводишь время, спору нет! Ты прекрасен в своём желании нового. Открой следующую картинку, она также удивит тебя. Она удивит тебя глубже, чем обитый бардовым атласом гроб с ручками на шурупах. Неужели нам не дали даже послужить дяде Саше напоследок? Неужели работники сами донесли гроб до машины без помощи сына, племянника и другой родни? Не помню. Дневник бы не помешало вести. Но стоит ли напрягать себя ежедневно, чтобы запечатлеть ушедшее? Экран телефона всё равно победит. Подростки глянули на пронесённый мимо них массив гроба и были даже немного недовольны, чувствуя, что на фоне репетиции их собственной смерти им стоит вести себя более причастно. Но игра или картинка в телефоне были куда более осязаемы. А гроб, а жизнь с его и её атласными боками — взывали к неудобной, не умещающейся в краткой реакции. В смерти было нечто продлённое, словно бы начавшееся давным-давно и до сих пор длящееся. Но при этом смерть и её посюсторонние атрибуты были не столь яркими и подлинными для сознания подростков с телефоном. Шутки в сети были заранее расфасованы в удобные фразы. Гроб же покачивался в руках несущих его людей без какого-либо объяснения. Гроб молчал. Он был сиюминутным, у него не было предыстории и не будет последствий. Он будет медленно хранить тело человека, постепенно теряя прочность и непроницаемость под напором сырости и плесени. Мальчишки давно вернулись к своему экранчику, усилив реакцию и повысив активность. Их глаза горели потусторонней бодростью, а сюда в эту реальную часть мира они смотрели со скукой (хм, простой гроб, без мемных фраз на борту) и затаённым страхом (а что это значит? А можно кратко?). Им даже было лень снимать нас на телефон. Мы не представляли для ребят никакой ценности. На нас было бессмысленно смотреть ещё раз, перемотать на начало или переслать друзьям. Мы были скучными одноразовыми людьми, случайно прошедшими мимо. Работники подземной промышленности поднесли к автобусу и по приделанным к полу блестящим валикам, отполированным всеми мертвецами Северо-Запада Москвы, вкатили в салон атласный гроб. Мы с роднёй расселись на креслах вокруг него. Александр Георгиевич Стасов. Холодный и тяжёлый он лежал под крышкой, которая была наживлена, но не закрыта до конца. Мы ехали и, как те подростки, тоже о чём-то другом говорили, о чём-то, находящемся вне этого автобуса: о детях (закончил четверть без троек) или летнем отдыхе (скоро смородина пойдёт). Мы не умели говорить об умершем. Из-за таких, как мы, неумех и разросся институт плакальщиц. Рыдать на похоронах родного отца должны специально обученные люди. Частное проявление сына будет кустарно, он же не умеет, он же впервые хоронит отца, где ему было научиться? Так мы и кружились словами, лезли в карман за чем-то важным, звонили по работе (приготовьте документы для сделки). Автобус ехал по городу, неприметный автобус без опознавательных знаков, и никто из встречных пешеходов не знал, куда нас всех везут. Как мало люди знают друг о друге и вообще — мало что-либо знают. Вот мы и доехали. Гроб вытащили из машины всё те же обученные люди, переставили его на тележку. Удобные ручки каталки, человек аккуратно толкает продуманную конструкцию, и та катится по аллее вглубь кладбища. Перед поворотом на поперечный съезд с аллеи работник замирает и позволяет себе передохнуть при помощи сигареты, покуда мы неспешной толпой движемся к нему, чтобы подсказать (сестра подглядывает в бумажку) номер участка. Кладбище новое, в пяти километрах от Москвы, деревьев мало, а те, что есть — высоченные. Видимо отдали придорожный лес под последний приют москвичам и гостям столицы. Всю поросль и средние деревья срезали, оставив видные ели и картинно раскидистые сирени. Участки с деревьями наверняка продают дороже: покупатели как бы подлезают со своим умершим родственником под уже готовую тень заранее выросшего дерева. Не дерево, выросшее на могиле, а — могила, выросшая под деревом. Сестра, видимо, не поскупилась, так как могила располагалась всего через два участка от двух крепких высоченных елей. Не первая линия возле деревьев, но всё же — могила с видом на тень. Сестра даже вслух произнесла, не сумев скрыть гордость за щедрость своей души: — Ему тут хорошо будет, — и моя тётка утвердительно закивала: — Да, в тенёчке, тенёчке, — как будто речь шла о человеке, получившем солнечный, а не смертельный удар. Я ещё надеялся произнести какие-то слова про дядю, но все минуты были неподходящими: вот все скученно идут за гробом, толкаемым на тележке, идут, не боясь, а стесняясь себя, своей неловкости, своей беспомощности перед случившимся и своей излишней живости на фоне неподвижно едущего тела. Вот, вроде, остановились, встали почтительной кучкой рядом с вывороченной кучей глины, и я почувствовал: вот он — момент моей речи, момент для того, чтобы что-то сказать, взять на себя слова, которые всем нам помогут объединиться в своём воспоминании о лучших годах дяди Саши, годах его бодрствования, а не прозябания. Но я тут же почувствовал фальшивость такого умиротворяющего захода: — Давайте вспомним, что дядя Саша не только пил последние двадцать лет, но ещё и не пил до этого и нам с ним было интересно. — Не думаю, что его дочь восприняла бы такой заход благосклонно. Наверное, жизнь стоит прожить достойно для одного того, чтобы твоя родня на похоронах не мялась в жалкой попытке найти человеческие слова об умершем тебе. Но я всё равно помнил дядю в разных ролях: не только лепечущего пьянчужку, угощающего тебя при встрече рутинной стопкой водки, я помнил и более раннюю модель дяди Саши, в резиновых сапогах стоящего в воде и опускающего в садок очередного карасика: — Ну, здравствуй, Иван Карасич! — Говорил он, не уставая придумывать новые имена каждой пойманной рыбке. Кузьма Плотвич, Антон Ершович, Павел Густёрыч. Сам Александр Подземыч (он бы посмеялся над таким прозвищем) уходил на лямках в яму. Четверо тщедушных работников наземно-подземной службы опустили нашего дядю в бесконечное плавание сквозь вязкую глину времени, путешествие, которое уже никогда не остановится, и которое вечный пловец ни с кем не разделит. Я так ничего и не сказал из того, что придумал по пути на кладбище. Заготовки казались неуместными, ситуация тревожила своей непривычностью, мешая сохранять привычный рой мысли. Мы с родными столько лет знали друг друга, но в таком месте и на таких ролях ранее не встречались, и от этого как будто переставали друг друга знать. Я не узнавал сестру в траурном платке, тётя в чёрной косынке вдруг напомнила мою бабушку, двоюродный брат уронил слезу, чего я за ним никогда не наблюдал. Мы все были какие-то странные. Как будто, умерев, дядя оделил нас новизной своего положения и обновил наши облики и жесты. Я заметил за собой, что почему-то захотел прижать руку к груди, как это делают оперные певцы в ариях о смерти. Мы все изменились во время похорон. Но пройдёт время, и мы понемногу утратим это знание и опять погрузимся в привычное небрежение к оставшейся жизни. Начнём чистить зубы, пить кофе, поздравлять друг друга с праздниками. Смерть прошла между нами и куда-то удалилась, не оставив следа. Даже порез на руке дольше заживает. Человеческая всеядность к событиям поражает. Как вода, выпустившая из себя рыбу, пойманную дядей, жизнь сомкнулась, успокоилась её поверхность, и пока человек возится с рыбой и садком, гладь пруда окончательно приходит в себя и опять никто не может точно указать, в каком месте воды только что происходило такое биение, шлепанье хвостом, брызги и круги. Вода сошлась сама над собой и скрыла в себе случившееся, как земля, поглотившая покойного. Только венок подрагивал от ветра на поверхности глиняного холма. Колыхались на воздухе ленты с дежурными фразами, призванными заменить подлинную скорбь (ве.., лю…, ско.. — торчали обломки слов на перегибах лент), сестра подошла и расправила любовь и скорбь, веру расправил брат. На большую ёлку прилетела сорока и неуместно затрещала на происходящее. Ритуал похорон быстренько сворачивался, уступая место новой глади земной жизни. Дядя медленно уплывал из памяти. И я ещё не представлял, что скоро создам ему посмертный памятник, настолько же рукотворный насколько и смехотворный. 2 Вернувшись домой с кладбища, храня его тишину в душе, я хотел сохранить впечатления этого утра и уселся, чтобы их записать. Но по пути к словам я неизбежно, как ребенок, потянулся к информационной конфетке. Память подсказала более простой путь к воспоминанию: зачем что-то писать, зачем слова, если можно посмотреть видео? Неделю назад я в последний раз видел дядю, заехал проведать, как делал раз в год. Визит вежливости, оказавшийся визитом прощания. Я помнил, как снимал дядю в тот день — он по остаточной традиции своего характера что-то мне внушал и прояснял. Слушать слова пьяного человека всегда тоскливо: чувствуешь, как минуты твоей собственной жизни наливаются бессвязностью, как твоя жизнь камешками минут летит в ту самую бездну, вглядываясь в которую Ницше опасался ответного взгляда. Я снимал дядю на видео, чтобы придать его бессмысленной речи хоть какой-то смысл. Теперь, после его смерти, я пролистал сотню фотографий сделанных мною за прошедшую неделю (кто, кому и когда их покажет?) и нашел то, что искал. Мне было даже неудобно перед его памятью открывать и смотреть это видео. Час назад я проводил его под землю (на небеса?) Сложно соединить в представлении эти несводимые образы: телесного погружения в глину небытия и духовного воспарения в бессмертие. Человеку всегда хочется успокоить себя после потери близкого. Образ небесной жизни помогает живым продлить надежду на благополучное продолжение бытия после смерти. Я проводил дядю, простился с ним, я не увижу его больше, мы поставили на нём крест: физически и практически. Говорить с ним мы отныне не будем: у него закрылись уста и уши, мы заморозили его облик в нашем сознании, и теперь посмотреть запись, сделанную неделю назад, — это значит принизить живую тоску сегодняшнего прощания, как бы немного забыть, что умерший умер, самообманно прикоснуться к его подвижному облику. Привыкший к преодолению мелких сомнений и мыслей, я нажал на видео и посмотрел последнюю видеозапись. Дядя Саша что-то рассказывал мне и сам спорил со своим рассказом. Разобрать смысл его истории было сложно. Чётко звучали только повторяющиеся фразы — типовые маяки речи, которые вели его через бурное море рассказа. Эти фразы повторялись из года в год. В их тупой отточенности содержался какой-то очевидный для него одного смысл. Какая-то беспомощная искренность проглядывалась в том, как дядя, раскрывая мясистые губы и выкатывая блестящие глаза, говорил, поднимая брови вразлёт: — Да почему же всё так, а? — Или: — А что мне было делать? — Или: — И вот никак оно иначе! — Каждая из фраз была как бы единым словом, в котором свёрнуто содержалась усложнённая эмоция и реакция. Человеку вообще сложно говорить, а пьяному ещё сложнее собирать осколки былой роскоши разума. Поэтому вокруг этих якорных фраз весь рассказ и строился. Была какая-то обаятельность в беспомощной праведности, с которой дядя Саша несколько раз за историю повторял: — Да почему же всё так, а? — И выворачивал губы, театрализуя сказанное. Я смотрел видео и улыбался. Теперь, когда живого исполнителя уже не было на Земле, его полусодержательная речь воспринималась как скрытое послание. Смерть странным образом придаёт вес всему прошедшему. Умерев, человек словно освещает новым лучшим светом всё, чем он был прежде. Для многих смерть — это минута славы, только насладиться этой минутой человек уже не может. И его ли это слава при таком положении вещей? Человек лежит в центре и всем его жалко, всем его недостает. Но если его оживить и посадить за общий стол, то все опять покроются корой усталости и начнут избегать живого. Мёртвых никто не избегает, мёртвые обязывают тебя прийти и пообщаться с ними в последний раз. Даже враждующие родственники сходятся на похоронах как на перемирии. Устраивают сцены, выясняют до хрипоты, но собираются, не избегают друг друга, понимают, что или сейчас или уже никогда они не встретятся. Я смотрел видеозапись и улыбался, подпадая под чары умершего, и вдруг увидел в его словах и скрытый юмор (над собой и своей слабостью) и жалкую попытку понравиться мне своим рассказом. В момент съёмки я этого не видел. А сейчас я взял и вырезал из видео эти фразы дяди и послал их Кириллу, своему двоюродному брату, в качестве постскриптума к жизни. Эти несколько фразочек, вырезанные из общей бормотухи дядиной речи, вдруг показались яркими и самодостаточными. Они вполне смотрелись и слушались как видео-мемы — крохотные анекдотические отрывки законченных эмоций. Вставляя эти мемы в качестве комментариев к своим словам, люди придают добавочный смысл обсуждаемой теме. Язык сплетается с видео и сам обучает людей новым смыслам, подчиняя их мнение изменчивой логике. Двоюродный брат, с которым мы только что днём стояли на кладбище, тут же ответил на присланное мной видео: — Типичный дядя Саша:) — Я же видел, что дядя Саша был ещё и типичным человеком. Я видел, что его мямлящая речь в моменты повторяющихся оборотов вдруг получала глубину и сообщала что-то такое, о чём дядя и сам не догадывался, как не чувствует человек тысячи километров кровеносных сосудов в своем теле и не наматывает их в воображении на экватор, как услужливые биологи в школьных учебниках в попытке завлечь ученика в науку эффектными фактами о строении человеческого тела. Я подумал и, немного поколебавшись, разместил на своей странице в сети фрагмент видео, на котором дядя произносит свою любимую фразу: — Да почему же всё так, а? — Я сделал небольшое проникновенное описание похорон, написал краткую биографию дяди. Я находился под впечатлением случившейся потери и не мог полноценно и здраво осознавать, что именно и кому я это всё рассказываю. Мне в тот момент казалось, что я говорю о типичной ситуации, в которой каждый немного узнает себя самого. Подвижная заинтересованность, насмешливое отношение к жизни, проблески разума и сизифова кара — толкать винный камень в гору, откуда тот срывался, сбивая дядю с пути, лишая надежды на исцеление и прощение. Я писал краткое посмертное воспоминание, как бы отдавая дань нашему общему прошлому, я прощался не только с дядей, но и с собой. И при этом я словно бы приветствовал что-то не уходящее вместе с человеком. Разве слова и литература — это не виртуальный мир? Человек умер. Точка. Но язык, как инструмент памяти, смазывает точку в запятую в попытке никак не закончить однажды начатую жизнь. Глупая высокоразвитая обезьяна с неизвестно зачем развившимися механизмами обманчивой памяти, живущей в ускользающей осязаемости слов. Я писал в порыве радостной печали, вытаскивая из обрывков детских воспоминаний обобщённый опыт, не мне одному принадлежащий. Израсходовав воспоминания, я опустился на посадочную полосу мысли и поставил точку. Рассказ был готов. Я его пересмотрел, исправил опечатки и прикрепил видео, на котором дядя полупьяным и смешным лицом делает свою типичную гримасу: — Да почему же всё так, а? — Я опубликовал пост и вышел на улицу, чтобы отвлечь голову от излишней сосредоточенности на теме. Я понимал, как люди сходят с ума, доводя размышления об одной теме до последней степени въедливости: когда мысль уже сама начинает въедаться в тебя, не ожидая отпора и помня, как ты сам смёл все преграды на пути своего движения к ней. И теперь ответный гул мышления идёт на тебя обратным валом, как лавина, вызванная настойчивыми ударами в одно и то же место на склоне. Я шел и припоминал свой текст и радовался, что мне удалось сохранить и передать глубину этого неглубокого человека. О мёртвых или хорошо или очень хорошо. Я выбрал первое и, казалось, сумел создать ёмкую эпитафию, оттенив её документальным видео, глупость которого для меня лишь подчеркивала дистанцию между упущенной возможностью и скоморошной реальностью дядиной судьбы. 3 Утром пятого дня после похорон я прочитал сообщение от двоюродной сестры, дочери дяди Саши: — Ты что творишь????? — В недоумении я не ответил ей. — Что мы тебе сделали?????? — Написала сестра через минуту. Я только хотел спросить её, как она снова прислала сообщение: — Ещё скажи, что это всё случайно! — Написала сестра в явной ярости и перестала более отвечать. Я позвонил её родному брату. Он взял трубку и наполнил моё ухо каким-то затянувшимся молчанием. Я слышал лишь шуршащие звуки (щетина по краю телефона). Он молчал. — Да что случилось-то? — Спросил я, раздражаясь. — Ты всегда был дураком, — сказал брат, — живи с этим. — И положил трубку. Отношения родственников — это всегда лотерея. В неё нельзя выиграть, но призрачный шанс заставляет продолжать игру. Хотя взаимодействие во взрослом состоянии сводится к ритуальным воспоминаниям об общем детстве, в котором мы ещё не были поделены на удачников и неудачников. В детстве шансы людей одинаково призрачны для них самих, дети растут в тумане, лишь опытные родители сызмальства видят грядущие провалы и приучают детей к предстоящему разочарованию. Но внутри своего детства, внутри этой медленной вечности с отсечённым будущим, дети общаются друг с другом одинаково тепло, невзирая на грядущие разрывы и ссоры. Вместе с двоюродным братом и его отцом мы выбирались на рыбалку. Господи! Всё рыба, да рыба! Ну, вот такое незамысловатое детство: счастливое, вопреки всему предстоящему. Рыбий жар утреннего солнца нагревает и разгоняет туман, я набираюсь витамина Д на всю взрослую жизнь. Чешуя детских минут навсегда покрывает защитными латами мою неумелую взрослую жизнь. Я всегда смогу спрятаться в воспоминание, как Набоков, возвращаясь безумным призраком в снесённый и испоганенный дом своего усадебного детства. И что я такого им сделал? Даже интересно. Вечером я случайно зашёл на страницу двоюродной сестры и прочитал: — Вы знаете, насколько отец всегда был для меня важен. В последние годы он сильно болел, – Тут я удивился, так как дядя — просто пил, но на языке его дочери это превратилось в болезнь. Мёртвые не спиваются, мёртвые — страдают. — Мы скрывали это, потому что хотели, чтобы мой отец сохранился в памяти всех, кто его знал, красивым и здоровым человеком. Мы никому не рассказывали о его болях, о том, как он мучился в последние месяцы. Ну да, я лично бегал ему за лекарством на прошлой неделе — накануне смерти. Небольшая бутылка коньяка вполне излечила его, насколько я понял по его речи, которая посвежела и окрепла от первой же порции. — Его страдания не поддаются описанию, это была неравная борьба с болью и т.д. — писала сестра. Она проводила однобокую мысль о своем дочернем служении. И контрапунктом к своему обеляющему рассказу она давала ссылку на моё видео с дядей, на котором он вращал нефокусирующимися глазами и лепетал припухшими отечными от вина губами: — Да почему же всё так, а? — И здесь сестра ярко и яростно нападала на меня за то, что я разместил видео больного человека. Мне даже стало неудобно за повышенный тон ее исповеди (или проповеди? Не поймёшь этих современных атеистов). — Светлана, — подумал я, — ну что ты такое пишешь? Ну как можно остаться такой наивной при таком циничном шквале чужих статусов, постов, историй из жизни? Разве ты сама не подписчица десятков каналов и блогеров? Послушай, сестрица, современность давно лишила нас всех непосредственности, нельзя так безоблачно гальванизировать реальность наперекор всему свету. Дядя же был человеком, а не болезным святым. — Подумал я и махнул рукой на эту беспросветную защиту отеческого достоинства. Конечно, приятного в моём ролике выходило мало. Пожалуй, стоит его удалить. Я полез на свою страницу, чтобы это сделать и понял, что опоздал. Отчаянная защита сестры была вызвана тем, что за прошедшие дни мой ролик с пьяной фразой дяди Саши набрал сотни тысяч просмотров и разошёлся по открытым и закрытым каналам и частным страницам. Бороться с этим было уже невозможно. Через кого эта незамысловатая фразочка из уст булькающего мужика попала в широкую полосу публичной значимости, было уже неважно. Какой-то канал с сотней тысяч посетителей захватил себе в ленту юмора мой видеоролик, и образ странного мужика вкупе с фразочкой вдруг чем-то устроил общественный вкус. Удивителен мир социальных сетей: тоталитаризм вкуса здесь произрастает из свободной воли, казалось бы, разнообразных людей. Но интернет усредняет вкусы не хуже диктатора. Всем вдруг начинают нравиться военные тужурки или фирменные усы властелина. Пользователь — вот высшая ступень развития человека. Пользователь, который сам же себя использует. И видео с дядей Сашей было одной из пустых стекляшек, позабавивших пользователей в массовом порядке. Дядя Саша может спать спокойно — память о нём закреплена тысячью ссылок и тысячами цитат. Светлана могла сколько угодно бороться с реальностью, но жизнь давно опередила возможности одинокого сознания. Маленький беспомощный пользователь годами может сидеть в трёх соснах трех знакомых людей, читающих его страницу в сети, а потом вдруг попасть своей фразой или картинкой в социальный нейрон, который, многократно усилив одинокий голос, оставит человека в исходном одиночестве, но при этом поместит его под прицел миллионов пользователей, не знающих даже имени случайного одиночки. Фраза моего дяди отразилась в зеркалах чужих нейронов и что-то высветила своим кратким абсурдом. Как сломанные часы или как сумасшедший в какой-то момент способны показать точное время или изречь уничтожающую истину. В мировом театре любая палка, висящая на стене, рано или поздно выстрелит. И потом… Боже мой, с кем я борюсь? Со своей сестрой? С бедной женщиной средних лет, чья вина состоит лишь в том, что она никогда не найдёт столь ловких и быстрых слов для ответа мне? Да я и не жду ответа и сам не хочу отвечать. Общение на публике двух родных людей — это вершина сетевой бездушности. Когда люди наедине молчат, а потом приободряются и надраивают друг другу публичные тексты, потешая то ли своё тщеславие, то ли свою бесславность. Светлана затаила свою обиду на меня и на мир. В былые времена мой двоюродный брат, сын дяди Саши, вызвал бы меня на дуэль. В современном мире люди умеют только царапать края клавиш и искать слова побольнее. Конечно, лучше бы Пушкин продолжал стрелять чернилами, а не пулями. Но это был бы другой Пушкин. Сестра продолжила свою маленькую борьбу с большими данными. Она по старинке думала договориться с неживой материей социальной сети как с живым существом. Но интернет бездушен. У него нет ни ушей, ни сердца. И благодаря этому он всеядно слушает всех и безмерно любит любые отклонения от правил. Социальная сеть всегда будет стремиться перебежать все дороги на красный свет, свести с ума банальных водителей с рядовыми правилами движения. Новая виртуальная социальность вся нацелена на отказ от нормы, её подвижная сущность может питаться лишь нарушениями. Я всё это увидел по шестизначной цифре просмотра загруженного мной видео. Дядя Саша переживал своё второе рождение совсем не в том образе, в котором он хотел бы остаться. Я немного повзвешивал в душе узкую обиду сестры и широкое безразличие самого себя и не смог выбрать равноудалённую точку среднего мнения. Я одновременно был и предателем, вынесшим уродство дяди на всемирный суд, и одновременно был его удачливым продюсером. Потакать сестре и делать постное выражение души было бессмысленно. Я выбрал действовать — по заветам важничающих учителей бизнеса, чьё красноречие может соперничать лишь с плоскостью их речей. Перестав мысленно и письменно каяться перед сестрой, я подумал о себе. Историей с распространением видео нужно было как-то воспользоваться. Для начала я поднял свой видеоархив. Всегда ленился снимать больше, хотя всего-то нужно было нажать на кнопку, но жить, глядя на мир через объектив камеры, тоже сомнительное времяпрепровождение. Я отсмотрел десятки часов видеозаписи дяди Саши и отобрал ещё несколько десятков фрагментов его речи. Я решил расширить круг дядиных меморизмов (мем+афоризм). Я размещал его любимые фразочки в виде коротких видео-роликов, которые, я ожидал, могут тоже разнестись по сети и вывести дядю на новый уровень узнаваемости. Дяди говорил: "Ты просто выглядишь на все сто лет!" "У жизни два конца: в начале и в конце!" Это было чересчур завёрнуто, но дядя сам по себе и был чересчур. Вино губило его, сгибало его дух, но до последнего дня он цеплялся за природу своего таланта, трижды пропитого, но не сгинувшего. Дядя говорил, хлопая глазками и почёсывая кадык: "Да это вы меня послушайте, а не я вас!" Или пыхтел, поднимая подаренную на шестидесятилетие пятикилограммовую гирю: "Пылите, пылите, Шура!", "Будет и на вашей улице проказник!" — Всего у меня набралось полсотни избранных фраз, которые вкупе с соответствующим видеорядом создавали разобщённый портрет кого-то похожего на дядю Сашу, но им не являющегося. Как будто снеговика слепили, одели в знакомый костюм, но ничего кроме смеха и страха он не вызывает. Чучелу не хватает подвижности. Но я и не стремился ни к чему, кроме увеличения числа просмотров. И дядя Саша был моим нежданным золотым проводником в мир талантливой, нет — ГЕНИАЛЬНОЙ сетевой богемы, золотой сетевой молодёжи. Ведь в виртуальном общении все молоды, здесь надо до последнего крепиться, демонстрируя живость жизни. Аватары молодят людей, компенсируя недостающую физическую и моральную красоту привлекательностью маски: неважно зла она или добра. Я создал канал "Дядя Гео", приклеившись к народному прозвищу Александра Георгиевича. Я подготовил план публикаций и регулярно размещал ролики с его фразочками. Краткие видео по 5-20 секунд. Иногда материал позволял использовать длинные монологи дяди. Например, прошлым летом я снимал его на мобильный телефон на рыбалке, куда вывез его на машине. В моём детстве мы добирались до этого пруда на велосипедах. Дядя Саша был чуть крупноват, тяжеловат, но велосипедом правил лихо: сказывалось деревенское детство. Родом из этого же детства были и все его поговорки, присказки: про комара и дурака, про рыбу и кости, про деньги и землю. Он был горожанином в нулевом поколении. Его дочь и сын, как и я, выросли в городе, но всё наше детство дядя Саша делился с нами своим незамысловатым и хитроватым духом деревенской простоты. Седло на моём велосипеде могло оказаться вымазанными клеем, и когда мы доезжали до пруда — дядя с поддельно недоумевающим видом смотрел, как я выбираюсь из конгломерата седла и штанов, к нему прилипших. Деревенское остроумие — ныне умирающий жанр троллинга, вдруг получил вторую жизнь в пространстве социальных сетей интернета. Дядя Гео давал людям то, что выглядело человечно, но при этом непривычно. Вот он вылезает из моей машины: уже грузный от возраста и выпитого на дорожку топлива. Дело происходит прошлым летом. Я смотрю это видео снова и снова. Я помню тот день целиком. По пути на пруд дядя беззлобно бранил глиняную дорогу, по которой мы не спеша скакали на машине. В багажнике подскакивали и постукивали наши удочки, в небольшой банке ехали к последнему пристанищу черви, в пакете прел батон хлеба. Дядя рассказывал историю про свою командировку в Индию (дядя был геологом), когда ему пришлось есть какую-то еду, саму по себе непривлекательную, а при этом они сидели в палаточном городке и из земли после дождя вытянулись на воздух сотни толстенных выползков. — Вот бы на такого половить рыбу! — Мечтательно говорил он, прыгая на ухабе. Я просил его пристегнуться, но ремни не для деревенских парней. И пока Дядя Саша не ободрал лоб об обшивку машины, он сидел непристёгнутый. Я смотрю короткое видео того дня: дядя Саша насаживает червяка на крючок, троекратно плюёт и показывает в камеру: — Дывись, яка смачна дитына! — И забрасывает снасть в рябь пруда. Я улыбаюсь. Дядя Саша снова говорит со мной как живой, а после публикации видео — он заговорит со всем миром. Вероятно, я провожу эксперимент со своей памятью. Я разбазариваю прошлое, цементирую непоправимое. Канал "Дядя Гео" прирастает числом подписчиков. Что интересно статистическому зрителю? Почему однотонные скетчи, нарезанные из жизни хмельного незнакомца, столь легко прокладывают путь к потребителям? В моём эксперименте с памятью нет морали, я просто иду на поводу у происходящего. Я структурирую выпуски новых постов, подбираю фразочки "Дяди Гео" под текущие новости или общие праздники. — Ах ты, моя рыбка! — Тетёшит дядя в кадре карасика в мизинец длиной. Эта фраза хорошо расходится в сети на женский день и на день Валентина. — Ни шагу вперёд! — Говорит дядя, уже не держась на ногах, и со всего роста рушится в прибрежный ил с берега. Брызги, возня в грязи, лицо в чёрной жиже. Людям нужен повод для смеха над собой. — А что тебе я? — Лепечет дядя заплетённым языком, сидя на обочине дороги. По пути ему стало дурно (не рассчитал с запасом вина, захваченным на рыбалку), и я стоял у машины, пока Дядя Саша изволил отдыхать и философствовать на краю пшеничного поля. Это видео с невнятной фразой стало вторым по популярности на моём канале. Его использовали в своих обзорах другие блогеры. Александр Георгиевич, дядя Гео — превратился в мем. Память превратилась в пам. Люди превратились в лю. Принцип понятен. Однако, мой исходный материал был конечен. Полгода активного размещения видео исчерпали мои запасы. Я стал пересматривать бывшие у меня материалы, находил неиспользованные фрагменты, но в них уже не было загадочных фраз героя. Вот "Дядя Гео" просто бредёт по просёлочной дороге мимо неприхотливой архитектуры летних дач. Герой не в настроении, он молчит, недовольный тем, что его снимают. Он, деревенский ребёнок, хотел бы обезоружить обидчика, выхватить у меня камеру да с размаху об землю — хрясь! Но годы дрессирующего воспитания сдерживают его в его же руках. И он просто бредёт, недобро косясь на камеру. Он портит представление о себе. Дядя Гео должен быть пьяненьким весельчаком, а не хмурящимся обычайным мужиком. Но, взвесив ситуацию, я всё же разместил этот фрагмент на канале. И публика, как говориться, скушала. Настроенные на определённый образ дяди Гео, зрители уже сами провидели в нетипичных моментах поведения некую продлённую типичность своего любимца. Даже спящий король оставался королём. Сестра не общалась со мной с нашего последнего разговора. Однажды, где-то через полгода, я просматривал список подписчиков на канал и увидел аккаунт сестры. Я не удержался и написал ей извиняющимся тоном несколько фраз. Она помолчала для вида пару дней. А потом ответила: — Да почему же всё так, а? Я додумался до того, что сделал футболки, наклейки, чашки, чехлы для телефонов с узнаваемым лицом дяди Гео и его известными фразочками. Тема для заработка была узкая, но всё же небольшие суммы от продаж поступали. И я стал отправлять часть суммы сестре, указывая назначение платежа как "возврат долга". На своей личной странице сестра делилась всеми новыми видео "Дяди Гео" и дополняла их своими воспоминаниями. Я увидел, что прошлое отпустило её. Воспоминания сестры были написаны языком старательной отличницы, которая изо всех сил пытается получить высший бал на сочинении по любимой книге. Но в её словах не было вдохновенности. Сестра стыдилась своего отца и пыталась выдумать себе другого: идеально заботливого, чуткого. Одна из его фразочек, пошедших в народ: — Ты себя постигни, а потом в меня с вопросами лезь. — А сестра лезла к публике и не могла успокоиться. Ей казалось, что своими чинными рассказами об отце (однажды папа купил мне мороженое зимой, он никогда не был пьяницей, эти видео записаны во время праздника, каждый имеет право расслабиться, это несправедливо, что вы не видели отца другим и т.п.) — ей казалось, что своими словами она сможет придать благообразия его образу. Мои запасы видео с дядей Сашей заканчивались. Мне стало нечем делиться с посетителями. Я умалчивал об этом, монтировал старые ролики по-новому, удлиняя фрагменты так, что две крылатые фразы дяди Гео оказывались рождёнными одна за другой. Конечность материала делала меня чутким к архиву. Мне было необходимо продолжить вести канал. Я чувствовал себя обкраденным. Я обратился к сестре, чтобы она поделилась своими записями видео. Но на её записях дядя Саша прилично сидел за столом на восемнадцатилетии дочери и произносил какую-то среднечеловеческую речь. Это не была речь моего героя, это был ложный "Дядя Гео", не тот, которого знала публика. Я резко переменил тему общения с сестрой, а то ещё догадается сама публиковать это домашнее видео и испортит память о популярном герое. Всё якобы живое, всё пережитое с дядей, с его дочерью и сыном — все эти детские рыбалки, костры до глубокой ночи — всё это тянуло известный узнаваемый всеми образ в какую-то мелодраматическую тьму. Настоящий Александр Георгиевич существовал на моём канале. Это был сложный противоречивый персонаж со своим наборов умений и своим сложившимся языком и стилем мышления. Я написал об этом текст на канале, чтобы обезопасить "дядю Гео" от упрощённого воспоминания его дочери. Я стал думать о спасении и придумал создавать новые фразы, интонации и ситуации для дяди Гео. Его новые выражения я попробовал записать сам, подделывая голос. И для начала получалось неплохо. Я ушёл в подражание с головой и через неделю уже неотличимо говорил с паузами и языковыми дефектиками, присущими моему дяде. Фразы я на удивление легко сочинял, видимо родственные гены помогали процессу. Дядя был хоть и не родной, но мимика его речи была усвоена мной на довольно глубоком уровне. Только одна проблема оставалась у меня — видео. Воскресить дядю невозможно. Загримировать актёра? Как вариант. Загримироваться самому и сохранить секрет происходящего? Пересмотрев видео, я собрал список парка вещей, которые носил дядя. Что-то я обнаружил на нашей даче (тёртая на спине куртка, полинявшая из синего до белёсо-серого), какие-то похожие вещи я отыскал в секонд-хенде (вот где тоже слышен запах времени). Я сделал пробные съёмки — снимал со спины (как многие оригинальные видео и были сняты: дядя смотрел на поплавок на воде и бормотал сам с собой, а я исподтишка снимал его браваду и бред). Я выстроил кадр, поставил на треногу камеру, надел тёртую куртку, взлохматил волосы, к счастью совпадавшие по цвету, и отошёл к воде с удочкой в руке. Камера снимала, как я, стоя к ней спиной, произносил свои бормочущие монологи: о курении, об Индии, о пойманной в юности рыбе, которая была столь тяжела, что пришлось её отпустить. Я говорил голосом и манерой дяди Гео, пьяными модуляциями рассказывая то, что он действительно рассказывал мне без камеры с детства. Стоя к зрителям спиной, я играл в дядю Сашу, размахивая руками, спекулируя темами, язвил и выдавал порции новых кратких афоризмов: "А нечего было не умничать!", "Это же не же-же!", "А наутро я встал и лучше бы не вставал". Я продлевал жизнь дяди Саши. Ему бы понравилось. Отсмотрев новый материал, я не нашёл следов явной поддельности происходящего. Я выпустил в канал небольшой отрывок и увидел, что публика, не заметив, приняла старого любимца. "Типичный Гео", "Дедок энциклопедист" и прочие комментарии своим обилием замылили подозрительность происходящего. Никто не распознал подделки, и я продолжил снимать постановочные видео с собой в роли дяди Гео. Актёры — это те же люди, только другие люди. Я полностью переключился на образ дяди Саши даже в своей ежедневной жизни, найдя довольно уморительным вести себя и общаться в его манере. Знакомые посмеивались, а с чужаками я был скромен. Я зашёл слишком далеко, но чего не сделаешь ради памяти родного тебе человека? Я и этот канал создал ради того, чтобы рассказать людям о его непростой душе, о его стремящемся проявиться таланте! Господи, ну кого я обманываю? Всё это происходит в моём воображении. Я ничего не делаю. У меня больше нет записей видео моего дяди. Мне нечем делиться со зрителями. Я думаю о сестре, думаю о том, насколько она оскорблена моими поступками. И мне даже странно, что она так мало и слабо борется со мной. Я вдруг понимаю, что я сам обижен на неё из-за какого-то образовавшегося равнодушия. Раньше мы были дружны, встречались на семейных праздниках, разыгрывали сценки, когда были детьми, прятались и жмурились, играли в карты и охоту на лис, когда шёл дождь на даче, а мы, укрывшись, сидели на веранде с листками и карандашами и ставили точки и цифры в клетки игрового поля. Но жизнь проходила и выцветала, общей радости становилось всё меньше. Фонарь детства светил сквозь толщу жизни. Мы помнили этот свет сообща и вдруг, после смерти дяди, совсем отдалились друг от друга. Как будто только перед дядей Сашей мы и разыгрывали братские чувства, чтобы продлить его уверенность в постоянстве жизни. Я хотел понять, хотел объясниться с сестрой. Я придумал речь: — Света, послушай. Мы знаем друг друга так давно. Я люблю твоего отца, может, лишь чуть меньше, чем ты. То, что случайно произошло с его образом — это не насмешка, я вовсе не издеваюсь над его памятью. Просто люди любят погорячее. Как Набоков написал Лолиту, и она вывезла на свет все его предыдущие романы. Я случайно нащупал современный способ создания памятника человеку. Нужно выставить человека странным дураком, и это привлечет внимание. А потом на эту уже полюбившуюся признанную высмеянную фигуру можно навешивать всё то человеческое и существенное, что в нём было. Света, прости меня, я только сейчас всё это понял. Не считай меня предателем и насмешником. — Я ехал к сестре, повторяя и варьируя слова и мысли. Я помнил квартиру сестры, в которой она жила с дядей Сашей. Это было сумрачное помещение: старые несменяемые обои, тяжёлые ковры на стенах, тусклый свет (у дяди были проблемы со зрением, и все лампочки в квартире были слабыми). В квартире всегда царил полумрак, старая мебель, купленная дядей Сашей после поездки в Индию сорок лет назад, календарь 2000 года как память о застывшем юбилее мира. Я помнил эту приглушенную квартиру, какую-то пришибленную, застрявшую в прошлом, как сам дядя Саша. Я был готов войти в эту квартиру, в которой его уже не было. Я позвонил в дверь, Светлана открыла, и я испугался от того, что попал не туда. Квартира полностью изменилась. Белые стены, яркое освещение, новый паркет на полу. — Ты же не был у меня после смерти отца? — Спросила сестра, закрывая дверь, пока я стоял в коридоре и оглядывался. Квартира как будто даже геометрию свою поменяла. Сестра вдарилась в подробности ремонта, ей нравилась моя оторопь. — Это всего лишь ремонт, — судорожно говорил я себе, но при этом чувствовал себя неуютно, непонятно в новом интерьере. Я не сюда ехал, я не этого хотел. Мы должны были сидеть с сестрой в привычном полумраке под толстым знакомым ковром на стене и погружаться во взаимные претензии и недоразумения. Сестра же единым махом изменила мир. И я позабыл все свои заготовленные мысли. А сестра и не стремилась говорить о прошлом. Её речь была как-то очищена от потери, от горечи. Она как будто стенки души тоже перекрасила. Я приехал каяться, защищаться и нападать, а вместо этого пил какой-то душистый чай с изюмом и миндалём. Я не хотел миндальничать, я ехал не за этим. Но сестра говорила о сыне, о предстоящих экзаменах. Это было уже слишком, не об этом мы должны были говорить. Я поднялся. Я увидел, что моя сестра сошла с ума. Она была помешана на будущем. Она отвернулась от прошлого и избавилась от него. Прошлое перестало её занимать. Я был возмущён такой отстранённостью и поспешил уйти. Сестра остановила меня в дверях и, не мешая одеваться, сказала: — Спасибо тебе за видео с отцом. Я действительно помню его только таким: пьяным и никчёмным. Последние двадцать лет жизни он пил каждый день. Ты приезжал раз в год и для тебя его выходки были уморительны. Ты жаждал эффекта. Отец понимал это и всегда подыгрывал тебе. Ты приезжал и уезжал, записав фразы, которые он специально придумывал и чуть ли не перед зеркалом разыгрывал, подбирая и сгущая краски интонации. Отец был талантливым от природы, но он всё пропил. Не душу, а тело и разум. Всё, что я пыталась записать, вспомнить из своего детства — всё хорошее, что было с ним — всё это ежедневно вымывалось из моей души. Отец сам не жалел своего прошлого, оно было не нужно ему, оно досаждало ему своей надеждой. А я годами жила вокруг отца, ухаживала за его выходками. Его смерть рухнула на меня. Когда отца не стало, я наконец вздохнула. Я — плохая дочь, я знаю. Но он — плохой отец. Ты — наивный артист, тебе интересен взгляд со стороны. Поэтому твои видео не трогали меня, ведь они записаны не изнутри, а извне. Ты как врач, ставящий диагноз из соседнего здания, глядя на пациента в бинокль. А я сидела внутри опухоли и только и ждала конца и боялась его. Этой жизни никому знать не стоит, а твои весёлые ролики меня забавляли, как изучение младенцем первых возможностей своего тела. Вот ручка двигается, вот палец тронул щёку и не промахнулся. Ты был интересен отцу, он ценил тебя и сыграл для тебя все свои вдохновенные роли. Но его жизнь закончилась. Мне нужно время, чтобы забыть последние годы жизни с ним, и, может быть, я смогу вспоминать прежнее время, не принуждая себя к этому. А пока белые стены и яркий свет — это лучший памятник всему тому, чего у меня давно не было. — Всё это моя сестра сказала мне, не знаю зачем. Я ехал на лифте вниз в полном молчании. Огромный поршень тишины давил сверху на лифт, как будто прошлое затихло и ждало моих слов, чтобы поглотить и их своим всеядным молчанием. По дороге я придумал фразу: Видео — это воспоминание для нищих. А может для нищих духом? Нет-нет — это уже чересчур надменно и философично. Фи! Философ-и-я! Много-слов-и-я. Как же я был зол! Она меня жалеть вздумала! Она меня поняла и простила! Она покрасила стены выше ватерлинии своей скорби. Как же великолепны бывают люди в своём, казалось бы, продуманном до мелочей самомнении. Вместо того чтобы осознать боль от удара судьбы люди ещё глубже замыкаются в самоуверенной башне жизненного опыта. Я всегда ненавидел себя за неумение вести и чувствовать себя уверенно. При всех симпатичных и располагающих к себе внешних данных, я постоянно общаюсь с людьми на равных. Разговаривая с сестрой, я как бы сам упрощался, пригибался при входе в дом. Роль брата не позволяла мне рассмеяться ей в лицо. Я видел насквозь её фальшивое спокойствие и дутую широту души, но наружно я подыграл ей. Я понимал, что если слушать сестру, то надо опустить руки и оставить этот начавший ходить по холостому кругу проект "дядя Гео". А мне было жалко этого недоделанного человека, несущего околесицу с каким-то житейским подтекстом подлинности. Как будто собака в сказке заговорила и выбалтывает странные тайны других животных. Александр Георгиевич, может ты и был в жизни порядочным животным, но в моих режиссёрских руках ты обретёшь человеческую речь. Это я создал твой стиль мышления и образ речи. Это я вырезал яркие части фраз, имеющие вид законченных мемов. Мне хотелось это делать, но в моих действиях не было ничего личного к этому человеку. Он мог жить ещё, мог умереть годом раньше — всё равно я бы создал его образ из обрывочного днк своих видеозаписей. Генетического материала было достаточно, чтобы из пары десятков удачных фраз составить правдоподобного героя. И он теперь сам не отпускал меня. Он был нужен мне, чтобы я мог продолжать занимать время и мысли других людей, которые будут пересылать друг другу цитаты Дяди Гео. И я вернулся к работе окрылённый непонятным энтузиазмом. Я освоил технологию дипфейка, которая давно никого не смущала, а помноженная на нарочитое ухудшение качества видео (якобы я снимал на старую модель камеры) картинка вообще походила на действительно снятые кадры. Я засел за написание фраз и конечных ситуаций. Я снимал себя в разных местах на природе, на улицах города. Я приходил на любимый дядин пруд, записывал свои действия, разыгрывал неприхотливые сценки и потом накладывал на своё лицо изображение дяди, сделанное с помощью технологии подмены. Я подделывался под зрителей, нащупывал интересующие их темы, и очень быстро мой дядя Гео стал выдавать краткие сообщения на основные темы, интересующие моих зрителей. Это были темы кухни (новенькие рецепты пряной пищи от Георгия), политическая аналитика (все враги давно сгнили, а мы цветём и пахнем) и обзоры кино (дядя Гео на удивление был эрудирован в области современной драматургии). Зрители поругивали дядю Гео за то, что он стал чересчур презентабельным, продался повестке дня. Поэтому приходилось периодически падать в землю лицом во время обсуждения рецепта борща с каперсами. И я знаю, что когда у меня будут дети и я умру, то они станут использовать мой детально сохранённый образ для продолжения разговора с моей подделанной личностью. Мой насыщенный деталями проработанный облик смягчит для них мой уход, и только в редкие моменты жизни, когда они захотят услышать от меня что-то сокровенное и непредсказуемое, они смутно припомнят, что меня в действительности давно не существует. февраль 2023 |
