|
|
Примечание В. Лорченкова
В 2013 году я, Владимир Лорченков, русский писатель из Молдавии, провел два месяца в резиденции "Музеумскартье" в Вене, как приглашенный автор. Мои апартаменты находились на втором этаже этого великолепного музея и культурного центра, расположенного в самом центре столицы Австрии, и оборудованного в бывших имперских конюшнях. Результатом моего пребывания в резиденции стал сборник довольно посредственных рассказов, которые совершенно не важны в контексте сегодняшней публикации, — потому название книги не заслуживает упоминания — и неожиданная находка. Это была обнаруженная мной на кухне в шкафу с посудой пачка листов с рукописным текстом на русском языке, в которой отсутствовали первые три листа — остальные были пронумерованы и начинались со стр. 4. — и которая обрывалась на середине (последний лист в пачке заканчивался фразой "продолжение в зеленом блокноте за камином", нет необходимости уточнять, что никаких каминов в Музеум Картье нет). Все мои расспросы администрации музея о моих русских коллегах закончились безуспешно. Не думаю, что меня держали в неведении сознательно. Как показывают данные на странице музея в интернете — MQ Artists-in-Residence — MuseumsQuartier Wien (mqw.at) — единственным писателем на русском языке, ставшим приглашенным гостем в резиденции Музеум Картье был и остаюсь я. Найденная мной рукопись представляет собой автобиографическую, как я понимаю, историю встречи в Вене женщины и мужчины — красивой сексуальной украинской беженки с активной политической позицией и странного господина без определенных места жительства (он называет свой дом Замком) и национальности. Все, что мы можем знать о нем, мы знаем исключительно с его слов. Очевидно, сам факт того, что рукопись была забыта — брошена? — говорит о том, что ее автор равнодушен к своему труду и не рассматривает его таковым. Тем не менее, я публикую отрывки этого дневника — романа? — в издательстве "Опустошитель" в надежде на то, что автор рукописи, если он жив, узнает себя и свою историю и свяжется со мной для того, чтобы забрать свой манускрипт. *** … Я повстречался с N. в марте в Вене на улице: в одних трусах, вымазанных кетчупом, она зарабатывала мужy-ветеранy ВСУ на протезы безвкусным перфомансом про Бучу. … Некоторое время я любовался тем, как неловко и бессмысленно прикрывает она руками большие, тяжелые груди, обнаженные и выкрашенные в цвета украинского флага. Неясно, правда, зачем, ведь только это, а не буча, от украинских беженок и требовалось. К счастью, иногда N. опускала руки и тогда редкой красоты зрелище открывалось мне. В тот раз я случайно прихватил, выходя из дома, очки. Oбычно я вижу мир глазами посетителя выставки импрессионистов — пёстрыми мазками — но в тот раз увидал не цвет, но линию… Всё до малейшей детали! Я стоял поодаль, но словно бы склонился над N. как пожилой господинчик из полицейских историй над играющей у школы девочкой. Её крепкие ножки приковывали мой взгляд, теряющийся там же, где и линии их плавного схождения внутренней стороны ляжек… Я видел, как играют мускулы под животом N., слегка недоедавшей к тому времени и потому в отличной форме… — современной женщине требуется недоедать! — видел ее крепкие и коротковатые, увы! но весьма аппетитные ляжки... Видел ее рёбра под мышцами и грязные от картона пятки. Я увидел даже, как крупные соски N. съежились, словно оборона ВСУ к марту 2024 года, и даже каждый вставший дыбом волосок на руках увидал. Ведь гуашь не защищала от пронзительного венского ветра с Дуная, такого промозглого, что хочется не любоваться архитектурой города, а лишь скрыться поскорее в теплой комнате Музея Картье и выпить вина. И нужно знать, что такое архитектура Вены, чтобы понимать, насколько этот ветер суров! Наконец, видел, как жалко и беспомощно она улыбается, стараясь не смотреть в лица прохожих. Я смотрел и смотрел… Можно сказать, я выпил всю N. Когда я утолил свою жажду, то немедленно подошел к компании замерших украинских беженок, среди которых танцевала и визжала N. и предложил сделку, которая навсегда изменила её жизнь. Но перед тем как приступить к описанию этого контракта — его составлению, подписанию и исполнению — которое и представит содержание этой рукописи, я вынужден сделать краткое отступление, чтобы рассказать вам вкратце о том, что собой представляют герои этой истории. И пусть их прошлое… — да что там, наше прошлое, потому что герои здесь N. и я, — никак, видимо, не повлияло на развитие дальнейших, после нашей с N. встречи, событий, но оно, тем не менее, объяснит вам, почему я подошел именно к N. Ведь полуобнаженных украинок в тот мартовский день в Вене на пересечении улицы Mariahilferstrase и площади у Национального музея стояло много, и мой выбор мог пасть на любую из них. <....> *** … В 2024 году меня позвали в Вену, где я два месяца жил на улице Mariahilferstrase, в писательской резиденции в Музеум Картье, как приглашенный поэт Музея современного искусства. Это было забавно, я чувствовал себя самозванцем, да и был им. Это напоминало мне историю моего деда, гуцула и потому члена Союза Писателей MССР (в СССР за правильную с точки зрения властей национальность поощряли), который в жизни ни единого слова не написал, а удостоверение получил, чтобы шантажировать доверчивых колхозников возможной критической статьей, "публикацию" которой "отменял" в обмен на вино, фрукты, мясо, и пр. дефицит. Это весьма злило мою бабку-еврейку — в СССР за правильную национальность поощряли и женой правильной национальности — которая вечно предсказывала деду, что его "посадят на хер в тюрьму" (как все советские евреи, бабка страшно ругалась матом). Но деда не посадили: ни на хер, ни в тюрьму (не исключено, что он, с учетом характера бабки, об этом жалел, но так ли это, я не узнал — дед был холоден ко мне, и мы толком до самой его смерти и не поговорили). … В какую невинную эпоху жили наши предки! В резиденции в Музее Картье жили и другие артисты. Например, M., ставший сейчас очень известным из-за того, что приколотил свои яйца к брусчатке, а тогда — автор инсталляции, представлявшей собой видео, на котором головы плавают на поверхности озера в тумане и поют серенады. В общем, такие же аферисты, как я, понял я, посетив инсталляцию, и не пытался завязать знакомств с коллегами, благо их номера располагались в другом крыле здания. Я как раз раскурил сигару, — открыв для себя свободу, я вновь позволил себе роскошь курить в помещении — и открыл окно на улицу, как услышал, что под моими окнами визжат каждые 10 минут голые женщины в трусах испачканных красным и с бюстами в желто-синей краске. Прохожие шли мимо и тарелка для мелочи пустовала. Шел третий год войны, украинские беженки вышли из моды. Я мысленно поблагодарил Бога за то, что беженки прибыли только сейчас, и все же спустился вниз, чтобы договориться. Mariahilferstrase шумная улица, но до сих пор мне удавалось найти ключи ко всем. Tак, цыган-гармонист, каждый вечер бацавший у входа в турецкую закусочную "Катюшу", уважительно умолкал на полчаса по моей просьбе, подкрепленной 50 евро. Мне предстояла сигара и потому мне требовалась тишина. Я спустился вниз, сжимая в руке купюру в сто евро. Девушки как раз стояли ко мне спиной, кружком, обсуждая что-то. Первой, кто повернулась ко мне, оказалась N. Она похудела, но ее широкое славянское лицо было все то же, только глаза вроде бы увеличились, но это из-за того, что бедняжка осунулась. Мы обменялись короткими неловкими приветствиями и дежурными рассказами о себе. Я узнал, что она приехала в Австрию в 2022 году, — "после вторжения раши", как она выразилась, я из уважения к ее мучениям промолчал да и что мне, внуку еврейки и гуцула, было дело до этих славянских разборок! — и жила в вагончиках-контейнерах с электричеством и общими туалетами первый год. Но после сворачивания программы для украинских беженцев в ЕС вынуждена была перебраться на вокзал с подругами. Пособие от ЕС им не платили уже несколько месяцев, приходилось работать на улице. Тот самый K, подорвавшийся в "Бредли" под Авдеевкой — "мой герой", сказала она — ждал в квартире в Киеве, когда N. найдет деньги на протезы для рук и одной ноги. Я подумал, что она всегда готова была свернуть горы ради мужчин, чем порой их обременяла, но это явно не относится к данному случаю. Тут я понял, что она молчит, глядя на меня, и сообразил, что надо бы и мне что-то сказать о себе. И я взял вола за рога. <.......> *** … Путь к венгерскому ресторанчику, что неподалеку от Оперы, мы проложили через толпы продавцов билетов, все как один в костюмах XVIII века. Мне нравится одежда той эпохи, которую я считаю величайшей из всех, что были у человечества — у нас была великая эпоха вспомнил я некстати книгу какого-то эмигранта — и я напомнил себе купить камзол, панталоны, парик и чулки. Конечно, проще было велеть N. напомнить при случае, но для таких отношений мы еще не созрели. Как раз давали "Аиду", и площадь заполонили еще и туристы, которые приценивались к посещению Оперы. С одной стороны, "визит в Оперу в Вене" повышал ваш статус в социальных сетях, с другой — стоил немалых денег… Вдобавок, пусть это и совершенно неважно сегодня, посещение Оперы вовсе не гарантировало удовольствия от постановки. "Этот режиссер ужасен, — бросил я N., отмахиваясь от спекулянтов — мы с вами побываем на постановке в сентябре". … Бедняжка чуть не захлебнулась от восторга. Она уже, без сомнений, рисовала в своем потрепанном бедностью воображении картины романтических ухаживаний богатого поклонника и придумывала способ поблаговиднее, чтобы бросить своего героя. Уверен, ее совесть вполне удовлетворила бы сделка, в результате которой К., получив свои протезы, живет на скромную, но достойную пенсию где-нибудь под Киевом (конечно, на пенсию от меня, ведь я, как всякий представитель цивилизованного человечества, обязан герою за защиту от монгольских орд с Востока), и страдает по Любимой, а я, похититель сердца его Возлюбленной, боготворю Её в самых лучших и дорогих местах Европы и все мы обращаемся друг с другом как Друзья, Цивилизованные Люди и Джентльмены… Не будем винить даму за этот романтизм, читатель, ведь до сих пор ауспиции были к N. и впрямь благосклонны: наша неожиданная встреча, новость о моем состоянии, мое внезапное внимание к ней, известный бутик мехов (об этом я расскажу за столиком во время ужина), и вот, дорогой ресторан… Зайдем же в него! Сразу у входа нас встретил метрдотель и отвел к столу в маленьком саду во дворе. Нет, меня не ждали, хотя… ждали всегда. Меня попросту знали, и столик нашелся сразу, хотя это заведение в самом центре Вены весьма популярно. Место нам предоставили, по моей просьбе, для четверых персон (я уловил недовольный взгляд русских туристов, ютившихся втроем за столиком на двоих, но бессильная злоба этих нелюбимых детей Европы меня лишь позабавила). N. наивно поинтересовалась, ждем ли мы к ужину еще кого-то, я лишь пожал плечами. Она всё поняла и просияла, когда нашу скатерть начали покрывать блюдами (я знал, что N. голодала и собирался накормить ее до отвала; не торопись хвалить мои добрые намерения, читатель, ведь, подобно герою одного романа Булгакова, я намеревался со всею строгостью стребовать со своей спутницы за каждый сантим, потраченный на жиры для неё, углеводы и витамины). Это заведение представляло собой реплику ресторана Гунделя, что в Будапеште у Зоопарка, — те же архитектура и меню, — о чем я не преминул рассказать N. жадно мне внимавшей (наверняка, чтобы потом написать информативный пост), но не отводящей глаз от тарелок, которые начали появляться между нами. Я поделился, что ужинаю здесь все время моего пребывания в Вене, взгляд N. потеплел еще сильнее. Думаю, мои поиски гастрономического удовлетворения в столице Австрии в ресторане венгерской кухни свидетельствуют о ностальгическом характере человека, который вечно хочет чего-то другого и ищет потерянный рай повсюду, только не здесь и сейчас. В юности своей, в краткую пору, когда я еще питал иллюзии относительно обладания некоторыми литературными способностями, я видел в этом ободряющий знак схожести с одним русским литератором… известным изгнанником в Монтрё. Освободившись же от пут этих иллюзий, я просто понял, что обладаю вздорным характером вечно неудовлетворенного человека (и может лишь в этом и состояла загадка монтрёского отшельника). И признав это и смирившись, странным образом начал получать удовольствие не только от поисков потерянного рая, но и от самого себя. Ничего этого я N., разумеется, не сказал, болтая лишь о соусах и способах их приготовления. Одновременно я выбирал для нас угощение в меню, которое хорошо знал. N. большей частью молчала, поеживаясь от неизвестности. Сейчас каждый шаг она делала в темноту, что, по уверениям ученых, — людей сведущих во всем, кроме того, как управляться с той катастрофой, которую мы терпим по вине столь дорогого им прогресса — весьма фраппирует наши инстинкты со времен пещерного человека. Потому она сделала ставку на доверие — неудивительно для нашего вида, особенно, если речь идёт о самке — и слепо бросила мне повода в вопросе выбора блюд. И не только! Как вы уже помните, я увел её с Марияхильферштрассе буквально полуголой. Пока мы удалялись от груды скачущих и визжащих тел в цветах украинского флага, N., в одних трусах и кедах, которые быстро обула (напомню, девушки бесновались босыми), всё порывалась заскочить в соседний магазин, где, по ее словам, они "оставили дорогую одежду перед перфомансом". Я лишь улыбнулся этой невинной хитрости и мягко, но решительно не позволил ей изменить маршрут. Но успокоил, заверив, что мы можем приобрести ей новые вещи (в чем, собственно, и состояла цель N.). Впрочем, заметил я, поскольку делом первоочередной важности мне представляется накормить даму — вид у N. и прямо был оголодавший — то стоит ограничиться быстрой покупкой… приобретением одного предмета одежды, но достаточно большого, закрывающего тело целиком. А уже остальной гардероб N. мы можем обновить после ужина. Бедняжка так оголодала, что мало понимала мною сказанное, и только быстро закивала, услышав "обед". Так что я усадил N. в такси, и уже спустя пять минут входил с ней в Zara, соседствующий в Вене с собором Святого Этьена. Из магазина моя спутница вышла уже в шубе. И пусть эта шуба была надета практически на голое тело — уверен, N. наверняка вспомнила свой давний визит к любовнику в одном плаще и гадала, знаю ли я (судя по легкому покраснению ушей, по меньшей мере думала об этом)… — в любом случае, это прибавило моей даме уверенности в себе. "Возможно, завтра нам стоит съездить в Парндорф, — небрежно сказал я, открывая меню, и пояснил, хотя она не спрашивала, — это место находится совсем рядом с Веной… в Парндорфе мы найдем множестве известных торговых марок по самым низким ценам, Ralph Lauren, Diesel, Armani…" — … — молча смотрела на меня, как на божество, N. — Я велел подать меню и ей, — вежливости ради, конечно — и продолжил распевать свою "Марсельезу" консьюмеризму: "Жалко, конечно, что сейчас не июль, когда скидки достигают двух третей цены, но что поделать, если вещь хочется купить, делать это нужно здесь и сейчас, не так ли, N.?" Бедняжка только глазами хлопала, да часто кивала, в надежде, что произведет на меня впечатление человека знающего. Ничего N., конечно, не знала. Жизнь в беженском городке, а потом и просто в ночлежке не предполагает тесного знакомства с туристическими достопримечательностями города, и Вены моя спутница толком не увидела. Разумеется, я пообещал это исправить. Она глядела на все это — ресторан, столики, арт-деко, наконец на меня — словно на отверзшиеся двери рая. Мы принялись, наконец, за угощение. … На первое нам подали zelleres burgonyakrémleves savanyított gombákkal, napraforgóval, — как всегда, с подкопченными семенами подсолнечника — перед которым мы закусили хрустящими и свежайшими szarvasgombás krokett kaviáros tartárral. Заметив, что N., как все бедняки, не наелась закусками и щиплет после крокетов хлеб в ожидании супа, я распорядился насчет grillezett libamáj birsalmával, füstölt dióval, friss fűszerekkel és gyümölcsecetes glace-szal, поразившей N. ароматом лесных трав, и ветчины с грушевым майонезом. Потом, как я сказал, принесли суп, и я, желая произвести впечатление на N., заказал после него еще один, легендарный halászlé fogasés pontyfilével, gyufatésztával, в котором карп тонул в океане душистой паприки. На второе на столик наш выпрыгнул, как из ручья, лосось из lazacpisztráng grillezett karfiollal, karfiolkrémmel és salátával, sáfrányos citrusmártással, коего мы прикончили заодно с egészben sült rozé kacsamell káposztás derelyével és pikáns glace-szal с пикантным гляс-соусом и огромными bécsi szelet mangalicából, pirított petrezselymes burgonyával és házi savanyúsággal, смахивающими на венские шницели, но отличные от них гарниром и панировкой. На сладкое я попросил тарелку десертов — торты "Добош", "Эстергази", "Ракоцци" — и кофе. Нелишним будет отметить, что мы щедро оросили наш раблезианский ужин двумя бутылками Kovács Nimród Borászat 2017 года по 65 евро каждая. Впрочем, справедливости ради отмечу, что N. налегала больше на еду, от которой опьянела, впрочем, как от вина. Ну и, пожалуй, хватит о жратве. Добавлю лишь, что запомнил все эти диковинные названия не потому, что хорошо владею венгерским языком. A, как указал выше, довольно часто там обедал… Ну хорошо еще и потому, что они фигурировали на счете, который я оплатил и сохранил в своих документах по привычке архивиста ничего не выбрасывать. Он по сей день находится в папке моего архива, где лежат трусики N. того дня, маленький кусочек ссохшейся синей гуаши с её левой груди, и левая кеда (правая куда-то запропастилась, что неудивительно, прошло уже десять лет). Общий счет в ресторане вкупе со стоимостью шубы произвел на N. большое впечатление. Что, в свою очередь, ничуть не впечатлило меня, нынче ведь сумма, уплаченная за еду, намного важнее вкуса этой самой еды. Как вела себя N. во время нашего ужина? Стандартно, как нищенка из романтических комедий. Я почти не помню детства, но сохранил какие-то обрывочные воспоминания о нем. Одним из таких мемуаров стали безлюдные улицы города в шесть часов вечера, во время показа какой-то дешевой мексиканской мелодрамы-сериала (жители бывшей советской империи открывали для себя сериалы, усевшись перед телевизором, пока их имущество выносили из общего дома… именно по этой причине телевизор вынесли в последнюю очередь). Кажется, героиню сериала, девушку из крестьянской семьи звали как-то просто… Мария? Я был слишком мал, чтобы интересоваться романтикой и мелодрамами, так что не смотрел фильм. Но как-то, в промежутках между играми во дворе, случайно зашел домой во время показа сериала и мельком увидал эпизод, в котором "просто Мария" ела суп в гостях у богатой семьи. Чавкая, нарочито хлюпая, глотая еду и порыгивая… Мне это показалось trop, чересчур, и я решил, что актриса переигрывает, но я ошибался. Именно так и ведет себя оголодавший и бедный человек. Да, оголодавший богач тоже набрасывается на еду, но так, словно она ему положена, богач берёт своё… бедняк же ворует еду со стола, даже если купил ее. Люди вообще ведут себя стандартно, вот от чего я и начал скучать с ними. Они стереотипны и играют невеликое число ролей, выданных на складе социальных масок обществом, этим тупым и жадным прапорщиком-каптером. Иногда им кажется, что роли изменились — время идет!.. новый век!.. — но изменились лишь декорации. И вот в XXI веке, все те же персонажи Мольера продолжают выплясывать перед нами, пусть и с айфоном в руках, знал я, открывший, благодаря состоянию и возможности проводить время по своему усмотрению, мир французской литературы (ничего не делать и читать сегодня — роскошь). Конечно же, у N. был айфон, и она — смесь мисс Дулитл, пастушки Карамзина и леди в поисках десятки — активно им пользовалась. Приятно удивленная моей щедростью и репутацией ресторана, которую не преминула загуглить, N., хоть и была очень голодна, сделала десяток фото блюд и закинула в свой Инстаграм… Ведь сейчас даже нищие имеют доступ к эрзацу жизни, соцсетям! Ну, а уж отдав дань веку, N. набросилась на еду. Сначала она стеснялась, но голод превозмог, и N. забыла обо мне на тот час, пока насыщалась. Конечно, она ела, не глядя на меня. Я сразу успокоил бедняжку, предложив ужинать в молчании, а поговорить уже после. Она понимала, что нам предстоит некий разговор и, я видел по глазам, гадала, какой. Поначалу это её нервировало, но… Бедняки живут одним мигом, так что N. с благодарностью приняла мое предложение помолчать, и буквально налетела на еду. Правда, поначалу ей мешала шуба, которую приходилось поддерживать одной рукой, чтобы не испачкать мех и не обнажить грудь. Я успокоил N., объяснив, что, во-первых, если шуба испачкается, мы купим новую, а, во-вторых, в стыдливости нет никакого смысла. "Только что вы трясли своей прекрасной и восхитительной грудью перед всем честным народом в центре Вены, — изложил я своё мнение на сей счет, вызвав прилив удовольствия и крови к ушам N. немудреным комплиментом, который мне ничего не стоил, ведь она обладала и правда восхитительным бюстом, — и нисколько этого не стыдились, поскольку вами двигала благородная, с вашей точки зрения, цель. Но ведь и сейчас вы здесь явно для того, чтобы помочь своему мужу (тут глаза ее, пусть и невольно, блеснули, выдав корыстные намерения N. — прим. рассказчика), и, значит, цель у вас все та же, и намерения остаются все такими же благородными. А раз так, то стоит ли волноваться по пустякам?" N. успокоилась, и хотя не сняла шубу — все-таки на террасе было прохладно — оставила в покое воротник и вся обратилась к блюдам. И пока N. поглощала пищу, я продолжал любоваться ею, попивая вино. Как я уже сказал, N. не красавица, хотя и очень миловидна. Но она была вся… живая. Мышцы быстро бежали под ее кожей, — как мысли в глазах — словно вода под поверхностью реки, с виду неподвижной, но выдающей, то рябью то всплеском, огромную силу, заключенную в себе. Вся из мяса и слизи, жидкостей и костей, N. воплощала собою вульгарный материализм жизни. Глядя, как она ест, я понял причины болезненного пристрастия к ней L. Как всё живое, N. производила шум. Конечно, бедняжка старалась вести себя как можно приличнее, но многомесячное воздержание в еде и тепло с небольшой толикой алкоголя раскрепостили N. и её, что называется, "повело". Несколько раз она даже чавкнула, отчего ей стало стыдно, но я велел не отвлекаться. Как и все, кто жует один, ей казалось, что жует она чересчур громко — и так оно и было — но она ничего не могла с собой поделать. Однажды она поперхнулась — "не в то горло", сказал я понимающе, — и время от времени, думая, что я отвел от нее взгляд, снимала языком пищу с зубов. Мне показалось даже, что я увидел крошку на её подбородке, но в этом я не уверен. Разойдясь под конец и потеряв всякий стыд, N. облизала вымазанные в соусе пальцы — но то был соус из палинки и натурального абрикосового джема! — и, не удержавшись, тихонько рыгнула. Запах она попыталась скрыть, повернув голову и задержав дыхание. Но, бросив на меня быстрый взгляд, она обнаружила, что гляжу я прямо на неё. Лицо N. залило пунцом. "Вы только что рыгнули, — сказал я с виду скучая и переводя взгляд на свой бокал (но тот был трюк, потому что я мог наблюдать в отражении ее лицо и реакцию, и увидел, что она покраснела еще гуще), — но не стоит волноваться и придавать этому какое-либо значение. Вы женщина, принадлежите к определенному биологическому виду, у вас есть пищеварительный тракт, вы едите и срете…. Я принимаю вас такой, какая вы есть" (тут надежда снова появилась на ее лице, наверняка она, как героини украинского тик-тока, решила, что я влюблен в нее и мной можно манипулировать — прим. рассказчика). … Наконец, она насытилась. Я еще раз взглянул на неё. N. выглядела после ужина явно повеселевшей. Позже она, смеясь — над собой в первую очередь, — рассказала мне, что решила в тот момент, будто я влюбился. Я оплатил счет, попросил два кофе, закурил сигару, и велел принести карту ликёров перед тем, как бросить карты на стол. *** … Некоторое время я молча наслаждался рюмкой своего "Веллингтона" и дымом "Кохибы". Насытившаяся и осоловевшая, N. смотрела на меня подобревшими глазами. Она явно готова была выслушать мои путаные сбивчивые объяснения о том, как она мне понравилась сейчас… или как я был увлечен ею в молодости… bref, готов бросить к её ногам все свои тридцать миллионов. Не исключено, что я должен был покаяться перед ней за то, что вся жизнь её пошла наперекосяк из-за мужчин. Все подводило N. к тому, что я испытываю к ней симпатию или вину: как мужчина или бывший сослуживец человека, испортившего ей жизнь, или как русский, например, хотя русского во мне только имя (да и вообще русским N. назначала любого, кто ей не нравился)... И конечно, постараюсь искупить грехи своего пола, благо, при моих новых финансовых возможностях это сущий пустяк. Что парадоксально обесценивало мою готовность искупить вину с моральной точки зрения, поскольку не требовало от меня никаких жертв… Впрочем, я уделяю время сущим пустякам. Мне к моменту встречи с N исполнилось сорок шесть лет, и я уже знал, что мужчины в моем возрасте очень чувствительны и слезливы. Они часто испытывают мучительное неудобство из-за, как им кажется, грехов молодости, списывая недостаток гормонов в щитовидке на свое моральное перерождение, под которым подразумевают трансформацию если не в ангела, то уж точно в праведника, намеренного жить по совести (яркий пример этого идиотничания описан Лео Толстым в романе "Воскресение"). Это глупо, поскольку женщине нужен не мужчина, живущий по совести, а просто мужчина (а в биологическом смысле мужчина и совесть два понятия противоречащих). Но дело тут не в развитии личности. Просто, как верно отметил коллега L. и его кумир, французский писатель Селин, — в юности душа как бицепс, твердая, а после сорока размякает. Причина этому простая и она не в душе, а в теле и гормонах. Мы готовы годами рефлексировать о соблазненной и оставленной пастушке, воображая себе невесть что, в то время как "несчастная" женщина давно уже и не помнит об этом малозначительном эпизоде своей юности (или вспоминает о нем с улыбкой). Отсюда и "опасный возраст", "седина в ребро"... короче говоря, излишняя сентиментальность и, самое главное, готовность искупить свою воображаемую вину за прошлые грехи перед первой попавшейся женщиной, не имеющей отношения к жертвам нашей юности. Всё это, конечно, большой обман. Мы, мужчины, не становимся лучше и порядочнее. Этo лишь слабеет наша эрекция и дряблое тело подсказывает, что пора позаботиться о постоянной спутнице, — желательно помоложе и покрепче, — которая понадобится в роли санитарки и прислуги. И, как бы нам не трудно было поверить в это, женщины отвечают в этом взаимностью… любая из них предпочтет мужчину-подлеца с крепким молодцом высокоморальному ухажеру, чей уд вял и безволен. Ну или, в идеале, женщине нужны оба. Первый хорош для постели и страстей, а второй — чтобы платить, в прямом и переносном смысле, за преступления первого. Впрочем, милые читательницы мои, я увлекся философствованиями, что лишний раз напоминает о том, что золотая пора моей эрекции миновала и я ищу собеседницу вместо любовницы… Терпение! Наверняка, подумал я, и N. в свои тридцать восемь лет уже постигла натуру стареющих мужчин и явно намеревалась использовать нашу слабую сторону в своих целях. Что же, в таком случае я избавил N. от ложных надежд сразу же. Затянувшись сигарой, я выпустил N. дым в лицо, и сказал: — Мы составим контракт, который обяжет вас год быть моею рабыней. <...> II "Хорошие новости про нашу ридну Украйну! Только послушай, N., любимая! — сказал K. и стал читать запинаясь, поскольку, как и положено украинцу, не очень хорошо владел украинским языком. "Прорішення Комітету ПАРЄ з міграції заявив його очільник, нардеп Гончаренко. Після закінчення боєвих дій українці зможуть повернутись в Україну і отримувати від європейських країн фінансову допомогу. Також працюєм над тим, щоб європейські країни взяли на себе і допомогу нашим ВПО", — пояснив Гончаренко. Зараз Комітет готує рекомендації для всіх країн Ради Європи" — читал K. N., казалось, не слушала, а лишь с жалостью смотрела в экран ноутбука. Квартира, в которой находился K., представляла собой типичное жилище славянина из интернет-мемов первого мира — с ковром на стене, значками и вымпелами над столом… нечто мрачное, пусть и уютное, словно обиталище покровителя славян, медведя. Как же оно?.. Берлога, вспомнил я слово! В отличие от неё гостиная Замка, где находились мы с N. и Христо, была великолепно освещена, со вкусом обставлена современной дорогой мебелью, и мы все одеты в приличествующие встрече одеяния. Отличалась и наша одежда. K., позволю себе напомнить, лишился на фронте, от которого ему довольно долго удавалось отлынивать, сидя в каком-то киевском штабе на должности системного администратора, двух ног и руки. И потому, видимо, перестал уделять внимание гардеробу. На нем была растянутая майка с надписью, почему-то "I love Los-Angeles" (N. объяснила мне, что украинцы одеваются в магазинах секонд-хэнд и не выбирают не только своего президента, но и то, что написано на их одежде), и какие-то шорты, которыми он волочил по кровати, когда отполз от ноутбука, чтобы видеть нас получше. Я же восседал в гигантском кресле-троне в дорогом охотничьем костюме, словно лорд, заглянувший домой в перерыве на травлю лис, Христо надел смокинг, а N. — вечернее платье, наглухо закрытое чуть не до шеи, но с полностью открытой спиной. … Да, сеанс прямой связи нам организовал Христо — увы, я неисправимо туп во всем, что касается технологий и их применения в повседневной жизни — который стоял в углу, сложив руки по швам, мрачный и торжественный, на случай, если понадобится. Мы с K. неловко поздоровались — N. представила нас друг другу — и молча и испытующе глядели друг на друга. Без сомнения, К. решил — решил я. — что сегодня N. бросит его ради "новой любви", но, отдаю ему должное, вел себя достойно и мужественно. Именно поэтому, сделав сначала вид, что ничего не происходит, он решил зачитать N. очередные новостные peremogi с фронта. Я с трудом улавливал их смысл — как румын, я не очень понимаю славянские языки и не люблю их (русский к таковым я не отношу, ведь он, как и французский, великий плод великой бюрократии — прим. рассказчика) — и предпочитал смотреть, а не слушать. К вящей своей радости, я не находил следов жалости на лице N. Судя же по мимике K. он сам не верил в то, что читал, чтобы он там не читал, хотя старался заставить нас — и прежде всего, себя, — поверить в обратное. "Українцям будуть виплачувати гроші для повернення на Батьківщину!" — особо подчеркнул он, и хотя я не понял, что это значит, но по ударной интонации догадался, что этот украинец придает сказанному огромное значение. Из уважения я помолчал, хотя тонкая улыбка змеилась по моему лицу. … Как объяснила мне N., ее бывший муж… мужчи… — она два раза осеклась, пока не выбрала верный тон — в общем, её K. сознательно отказался от использования русского языка в знак протеста против русского народа, по милости которого лишился трех конечностей. Я пожал плечами и отнесся и к этому с уважением, хотя, безусловно, решение K. представлялось мне странным, ведь украинским языком — ну или украинским диалектом русского языка, поскольку украинского языка не существует, как утверждал украинофоб L., на что мне было, в общем-то, наплевать, — K. явно не владел. Это как если бы K. решил отрезать единственную оставшуюся у него руку в знак протеста против того, что три другие конечности покинули. Но хозяин — барин! Или, как говорят украинцы, господарь… "Літаки і БТР. Швеція оголосила про найбільший пакет військової допомоги для України, — читал чуть ли не по слогам дрожащим голосом K. — Він перевищує 13 млрд шведських крон… Що буде в пакеті: Літаки радіолокаційної розвідки та управління ASC 890. Це дасть "абсолютно новий потенціал радіолокаційної розвідки та бойового управління проти цілей у повітрі та на морі"… Літаки будуть поставлятися з навчальним і тех. обладнанням; Весь парк бронетранспортерів 302 для підтримки формування нових бригад ЗСУ… Ракети "повітря-повітря" Rb 99, артилерійські боєприпаси і ресурси для обслуговування раніше переданої техніки". Я тактично кашлянул. K., глубоко вздохнув, приготовился к худшему прямо глядя в экран, хотя губы его и задрожали слегка. "Подойди ко мне, N., — велел я, — и сядь у моих ног". N. немедленно повиновалась. Брови K. страдальчески поползли вверх. Он, приподнявшись на своей единственной руке, смотрел в экран, словно прорицатель в чрево жертвенного животного, пытаясь выискать в открывшемся ему зрелище знаки грядущего. И они не преминули там появиться. Я щелкнул пальцами, и Христо бесшумно появился за моим плечом, протянув мне хлыст — изысканный предмет, приобретенный мною во время торгов имущества разорившейся британской усадьбы, владелец которой пожелал, чтобы его имя осталось тайной. На хлысте красовались инициалы, C. W. и цифра III. Рукоятка из красного дерева, украшенная тремя крупными алмазами, и прут из китового уса, обтянутый кожей с китового же пениса, обошелся мне в целое состояние. Состояние человека вроде меня, но не K., так что не было никакого смысла обращать его внимание на то, какой чудесной вещицей я стану обрабатывать его прелестную… ммм… кстати, кого? Это нам еще предстоит выяснить, подумал с улыбкой я, и заговорил. "В ближайший час, дражайший мой K., — сказал я, задумчиво глядя на кончик хлыста и пытаясь понять, что при совокуплении чувствует китиха, "тупая боль между ляжек", вспомнилась мне некстати цитата из книги одного потешного американца, проведшего юность в Париже, — нам предстоит познакомиться близко, весьма близко, если, конечно, вы не пожелаете прекратить нашу с вами… видеоконференцию. Поэтому я бы просил вас отнестись, во-первых, к нашему разговору со всею серьезностью, а, во-вторых, поскольку мы сблизимся, отчего бы нам не перейти на ты, как ты думаешь?" "Договорились, спасибо, что ты позво…", — лихорадочно пытаясь угадать ход беседы, начал было говорить K., но я перебил его самым бесцеремонным образом. Широко размахнувшись, я огрел хлыстом сидевшую в моих ногах N. по спине, отчего она жалобно и довольно вульгарно взвизгнула. Движимый принципом интеллектуальной честности, читатель, я опишу это как есть — в случившемся не наблюдалось ничего романтического, эротического или мрачно-загадочного… скажу больше и честно — N. взвизгнула как скандальная баба на базаре… "Ой, блядь!", — крикнула она, но, уже наученная горьким опытом, не сдвинулась с места, хотя и задрожала. "Что… что такое?!.. N., моя N… любимая!.. да как ты посмел, мразь! Да я тебя, бля! — выкрикнул K., смешно заерзавший по кровати, я буквально видел, как он сучит несуществующими ногами, — N., тебя держат в заложниках?! Я немедленно вызываю полицию! N., дай мне знак, где ты! Держись, любимая! А ты…" Тут я немедленно огрел N. по спину хлыстом еще раз. N. вновь жалобно крикнула и, сгорбившись, задрожала. Но так и не сдвинулась с места. Туповатый, как все славяне, K., сообразив, чего я от него хочу, замолчал. "Что же, неплохо для первого раза, — сказал я, — ты большой молодец, K. Как ты, очевидно, уже понял, на "ты" в нашей беседе перейду я. Ты же будешь называть меня Месье, и на Вы, с большой буквы". "Что… что ты… вы такое говорите… — начал было страдающий K. ховорить с так раздражающим меня фрихативным акцентом, который я не буду в дальнейшем передавать на бумаге, чтобы не наскучить тебе, читатель, как нас перебила N., крикнув, — Делай, что велит тебе Месье". Я немедленно хлестнул N. по спине еще раз, и на этот раз она не издала ни звука. Я был справедлив. N. знала, что второй удар получила совершенно заслуженно… ведь она перебила меня! K. смотрел на это широко раскрытыми глазами, решив, вероятно, что его возлюбленная попала в плен к какому-то чудовищу. "Итак, милый K., — сказал я, — я рад встрече с тобой… я о тебе довольно наслышан… точнее, был наслышан в те первые несколько дней, что N. исполняет свой контракт в моем замке, потому что она тогда только и делала, что болтала о тебе. К счастью, затем она выбросила тебя из головы. И вот ты передо мной, пусть лишь на экране… Признаюсь, зрелище меня разочаровывает. Одна лишь рука… Ладно бы, две ноги или обе руки… или одна рука и одна нога! Но есть в том факте, что у тебя уцелела всего одна конечность, нечто оскорбительное для моего чувства гармонии… ты словно нерадивый ученик школы геометрии, что раздражает учителя, выводя неверную линию на пляже Кикладских островов…" Тут я вздохнул глубоко и, достав из кармана сигару, закурил. N. молча стояла передо мной на коленях, словно кающаяся грешница перед крестом в церкви. "И от чего же ты отказался ради этих трех минут так называемой славы, если мы можем так это назвать, — сказал я, — ради импульсов удовольствия, которые получил мозг, когда на твоей странице в соцсетях появились несколько "лайков" и комментарии "герой"? Что ты отверг ради этого? От того, что у меня в ногах… Это женщина. Взгляни на неё, K., посмотри, как следует. N., разведи ляжки да пошире! (N. немедленно повиновалась — прим. рассказчика). Гляди на эти полные крепкие ноги уже начинающей тяжелеть женщины, которые, однако, перед тем как тело ее сдастся и постареет, расцветут последний раз всеми огнями индейской осени… (тут я автоматически употребил оборот из своего эмигрантского прошлого, разумеется, я хотел сказать "бабье лето" — прим. рассказчика). От бутылки вина лучшего урожая отказался ты, K. Смотри хорошенько. Эти мясистые ноги… их мускулы еще не покрыла рябь цел-лю-ли-та (я словно выплюнул это смешное слово, и, готов поклясться, легкая улыбка появилась и на лице N. и на губах моего верного помощника Христо — прим. рассказчика), о котором все столько трещат и которого так боятся… этот круглый пухлый белый зад… да что там зад, настоящая жопа… нет, Жопа, вот что я хочу сказать!.. нет, ЖОПА!!!. Её Величество Жопа, большая, круглая, горячая, с темным и пряно пахнущим отверстием посередке… отверстием с привкусом горечи какао-бобов… настоящая ромовая баба N., со сладкой, сахарной, хорошо спрятанной дырой между ляжек, откуда течет река, полная молока и меда… А эти бока?! Ухватись за них и ускачешь за тридевять земель! Ну а уж груди… эти груди… да что там говорить, лучше увидеть, хотя ты, конечно, прекрасно помнишь эти мясистые полусферы, всегда чуть потные, всегда чуть возбужденные… им никакая поддержка не нужна!.. Помнишь о тех огромных сиськах N., да что там — Сисяндрах!.. которые так сладко шлепать! Господи, да ей сорок, а у нее сиськи торчат, как у двадцатилетней!" Распалившись, я затянулся сигарою, и, словно негодный развратник из романов де Сада, поспешил расстегнуться дрожащими руками, стараясь не стряхнуть горячий пепел себе в ширинку. "Друг мой, — сказал я, — взгляни на эту женщину. Посмотри, как хороши и красивы ее ноги!.. кто-то может счесть их, на свой вкус, коротковатыми, а спину — широковатой, но сколько естественной красоты и грации в этом простом, немудреном теле! В ее толстых ляжках! В ее круглой мясистой жопе! В ее узкой дырке, которая заставляет обладательницу свою кривляться, когда в нее проникает член! Она хороша во всем… Давай взглянем на ее руки! Пусть мышцы на них уже начинают провисать, как они все еще хороши, полны, белы! Как она обнимает ими мужчину! Ах! Это я был таким мужчиной этим утром, и по ней реки пота текли! Ох уж эти ноги!.. Кстати, а твои ноги где, K.? И рука твоя где? И чем ты будешь обрабатывать все это хозяйство… весь этот участок чернозема, который каждый день нужно рыхлить, мотыжить, сеять, поливать, удобрять?.. Ничего для этого у тебя нет, K., есть только хер… одинокий, пусть и торчащий!.. всеми заброшенный, словно этот ваш Зеленьски на мирной конференции в Риге в 2027 году, куда не приехал никто, кроме него… С таким же успехом она может жить с фаллоимитатором, K.! Бог… Верховное существо… Природа! Кто-то дал тебе руки и ноги, и как ты ими распорядился?! Ты потерял их и, значит, должен потерять все! Это сокровище требует умножить его! А ты… ты теперь совершенно к этому неспособен. Мужчине нужны руки, чтобы владеть! Загребать! Обжимать! Теребить! Щупать! Натягивать на! Обладать! Впрочем, я повторяюсь…" Я потянул за волосы N. и поставил ее на колени… Конец отрывка В. В. Лорченков |
