|
|
Данжн драйв 1. Вавилонский колодец Беляев смотрит на себя в зеркало, которое зачем-то показывает предательский дегенеративный подбородок. У победителей таких подбородков не бывает. Тут другое: интеллигентный подбородочек как у кинокритика с мягким пузиком на канале с пятьюстами подписчиков. Еще зеркало показывает редеющие русые волосы и в целом невыразительное лицо. Не красивое и не уродливое. Как будто даже лицевых костей нет, а кто-то шутки ради натягивает на шар для боулинга силиконовую маску. И что получается? Получается Беляев. Да. С таким лицом лучше сразу сдаваться. Беляев с потухшим взглядом одевается. Ему зачем-то назначают встречу в "Вегасе". А Беляев зачем-то соглашается. По месту встречи уже понятно каков клиент. Примерно такого же возраста. Более того, с таким же подбородком. Тоже занимается саморазвитием (подписан на дюжину сетевых гуру), отжимается утром (в течение дня) сто раз (с колен), а сейчас у него новый проект (три других заброшены, и еще он должен своей бывшей). Вот для таких неудачников как раз нужен исполнитель-неудачник. Поскольку на первые деньги во фрилансе Беляев приобретает не авто, а микроволновку, на встречу в ТРЦ приходится ехать своим ходом. И как вот с таким багажом личных и материальных успехов продавать свои услуги за огромные деньги, а? Беляев горько хихикает и всю дорогу не может согнать с лица едва заметную самоядовитую улыбку. Да-с. Не сдавайся. Поползай на потеху червем, поизвивайся. Как раз в метро и едет. Червь в черве. Сейчас выйдет из подземного хода в храм Меркурия. А там свет, шумно, ярко! Вот червю-то и станет дурно. А все будут глядеть на него насмешливо и с любопытством. Разглядывать через лорнеты. Смотрите, червячок! Конечно, ничего такого не случается. Беляев вваливается с мороза в торгово-развлекательный центр (далее по тексту "ТРЦ") и поднимается наверх. Тягучая как зубная боль тоска уступает место суетливой нервозности. Все-таки встреча. Хоть и, очевидно, жалкая. Клиент пишет "фудкорт, четвертый этаж. Буду в зеленом пуховике и (так и написано) колпаке". Колпак? Ну вот смотри, Беляев. Вроде ситуация дрянь, да? Какой-то псих приглашает на встречу. Явно нищий или около того. Бросить надо к чертовой матери самодеятельность эту и устроиться на обычную работу. Все равно хуже некуда. Но! Возможно, что это точка роста. То есть надо преодолеть и ее, и себя. Может скоро, там, за поворотом, он. Успех. Нелинейный. Как тебе такая мысль, Беляев? Не сдавайся. Даже с таким лицом. Четвертый этаж, фудкорт. Фу, ну и слово! Почему бы не называть фудкорт "жорным рядом"? Или "едалищем"?.. Жиденький ручеек посетителей вяло растекается по зданию. Кучки мигрантов с счастливыми физиономиями бродят по галереям, фотографируются и болтают. Вдоль стен воткнуты разноцветные скворечники с едой. Пахнет в основном жиром. Зимой самое оно. Набить утробу, накормить внутреннюю свинью, а потом в спячку до весны. Где-то между скворечниками, за одним из столиков, должен зеленеть пуховик и колпачиться колпак. А вот нет! Беляев на встречу вовремя приходит, а клиент — нет. Унизительно. Беляев проверяет время. Для кофе поздно, а чай всегда делают отвратительно. Лучше взять попить какой-нибудь ерунды. Ромашка с барбарисом, календулой и соцветиями сакуры. Что-то вот такое. Сколько? Ничего себе цены! Это в ТРЦ с счастливыми мигрантами? Ладно, делать все равно нечего. Беляев забирает травяной чай и находит место с края стуло-столового поля. Будем ждать. Кстати, а сколько ждать? Опоздать на пять минут можно без извинений. Затем — с извинениями. Через полчаса ждать не надо, надо встать и уйти. А потом писать "у меня время денег стоит". Вот как. Да. Ты альфа? Я альфа. Проходит пятнадцать минут. Клиент пишет какую-то ерунду про парковку в ТРЦ, что некуда встать. Как найдет место, быстро поднимется, потому что он уже тут, простите пожалуйста, сейчас, сейчас, очень неловко. Двадцать минут. Тишина. Беляев допивает чай. Унизительно же, да? И конечно он еще и продешевит, потому что ну очень нужен заказ и деньги. А когда нужны деньги, то всегда продешевишь. Что будет, если из-за такой цены откажутся от услуг? Будет снова еда по кредитной карточке и еще много неприятных разговор с самим собой. Можно продать микроволновку… Беляев обреченно качает головой. Нет смысла ждать, и вообще пора освежиться, ибо очищающий чай свою работу делает на ура. Ура! Беляев находит мужской туалет, где надобности тела немного глушат противный критичный мозг. Вообще все простое и бытовое замечательно оттесняет паразитные сущности внутри, пожирающие душу. Тревожно? Мой посуду. Страшно? Уберись в квартире. Гадко на душе? Сходи в магазин. Бог в быту. С этой важной мыслью Беляев выходит из туалета и вдруг слышит нежный мелодичный звон. Как будто колокольчик отзывается на легкий летний ветер. Такой, китайский, с металлическими стержнями. После недолгих поисков Беляев обнаруживает именной такой колокольчик над проемом двери, ведущей к лестнице. Это если вместо того, чтобы вернуться на фудкорт (жорный ряд), пойти в противоположную сторону. Пожарная лестница, где можно толпиться, давить и быть раздавленным панической толпой. А пока ничего такого нет, только колокольчик. Более того, колокольчиков оказывается несколько. Их перезвон сливается в потустороннюю однотонную и призывную музыку. Странное место. Совершенно непонятно, зачем их здесь вешают и в таком количестве. Беляев проходит на лестницу, чтобы рассмотреть второй колокольчик. Внезапный предательский сквозняк налетает откуда-то снизу, со всей силы бьет по колокольчикам, отчего они уже не звенят, а мерзко дребезжат. Приоткрытая дверь захлопывается с такой безнадежностью, как будто ее решают запечатать потусторонние силы. Спасибо, конечно, но как обратно-то в жорный ряд попасть? И правда, не отпирается дверь. Беляев, краснея от стыда, дергает за ручку, но ничего не происходит. Почему Беляев краснеет? Ну так складывается неловкая ситуация, как раз для неудачника. Дверь не просто закрыта, она настолько плотно вжата в проем, что выглядит как часть стены. Декорация. Это как если проиграть в лотерею не стоимость билета, а еще и трусы с носками в придачу. Позорище, в общем. Жалкий Беляев, который проигрывает сквозняку и как пес стоит у двери. Вуф, вуф. Беляев проверяет смартфон. Клиент молчит, значит, время еще есть. Придется спуститься вниз. Внизу то же самое. Дверь закрыта как плотно сжатые губы советского разведчика на допросе. Ни миллиметра движения. Намертво! Еще этаж вниз. Еще этаж вниз. Все. Остается только какой-то подземный ход, видимо, на стоянку. Ну, отлично. Вот на стоянке с клиентом и поговорят. Зеленый пуховик, колпак. Этот кретин там, наверное, так и ездит по кругу, пытаясь припарковаться. Сюда втиснусь? Нет. А сюда? Эх, вон хорошее место, но уже занято. Ладно, сделаю еще кружок. А второй кретин, заблокированный на лестнице, тут как тут. Здрастите, я Сережа Беляев. Работаю за еду. И будут по кругу ездить и разговаривать. Идиллия. Ужасное чувство внутри. Все идет не так. Какая-то смесь жалости и ненависти к себе одновременно. До смешного нелепо, а потом понимаешь, что нелепое-то с тобой приключается, и вот так всегда! Ну вот всегда! Ей-богу. Ну давайте посмотрим, что там у вас на стоянке. Беляев подходит к другой, небольшой двери со знаком "вниз". Внизу, значит, что-то есть. Хорошо, лишь бы до лифта добраться. Открывается. Свет слабый. Беляев на всякий случай дергает открытую дверь за ручку. А ты не захлопнешься? Да? Смотри, у меня к дверям все меньше доверия. За этот вечер двери в рейтинге доверия обвалились до уровня "Борис Николаевич в 1998 году". Бесполезная ты железка, только попробуй меня запереть еще и здесь! Беляев опасливо проходит внутрь, на очередную лестницу, и медленно придерживает дверь, пока та не закрывается. Затем он проверяет ее и облегченно убеждается, что все в порядке. Теперь можно спускаться. Бетонная лестница уходит фантастически глубоко. Просто колодец. Освещают его какие-то несерьезные лампы, еще и помаргивающие к тому же. Становится тихо-тихо, отчего начинает пугать звук собственных шагов. Где-то на минус пятом этаже, без единого выхода и надежды выбраться, Беляев чувствует, как в груди становится пусто. Это страх. Иррациональный животный ужас появляется не сразу, но потом накатывает валуном и буквально гонит Беляева наверх. Что-то неопознанное движется за ним и важно только одно: выжить. Беляев ничего не понимает, задыхается и бешено скачет по ступенькам вверх. Небытие и экзистенциальная угроза наступают на пятки. Ускорься! Быстрее, ну быстрее же! ТЕБЯ СЕЙЧАС НЕ СТАНЕТ. Где-то на пятом, по ощущению, этаже, он приходит к выводу, что его замуровывают. Все! Нету Беляева. Через неделю искать начнут в лучше случае. Не верите? Пжлста. Беляев с трудом отделывается от удушающего страха и поднимается наверх. И еще. И еще. И еще. Нету дверей! А теперь вниз. И еще. И еще. И еще. Нету дверей! Вот такие фокусы в нашем дурном цирке. Беляев смеется и плачет одновременно. Ноги гудят от непривычного напряжения и усталости. Связи, конечно же нет, ничего не ловит. Во-первых, тут толстые перекрытия, бетон, кирпичи, арматур, поди разбери. Во-вторых, он, вероятно, уже на каком-нибудь минус двадцатом этаже. — Эгегегей! — вопит Беляев в пролет. Пролет не отвечает даже эхом. Только слабенькие лампы непонимающе моргают. — Ауууу! Помогите! Эй! — кричит Беляев. Пустая затея. Тут никого нет. Беляев, подчиняясь непонятному протесту внутри, продолжает спуск. Хорошо! Раз так, то я буду идти и идти, до самого низа. В ад. Получайте. Буду спускаться, пока вы от стыда не сгорите за свои шуточки. Пока не сжалитесь, наконец. Где-то же здесь есть "низ". "Конец". "Дно". Не бывает такого, что нет дна. Рано или поздно что-то появится. Какие-нибудь сталактиты, грибы, мокрицы, каменные чудища, гномы. Хоть что-то. Беляев сбивается со счета и лезет посмотреть время. Судя по последней попытке дозвониться, он спускается уже минут пятнадцать. То есть он определенно ниже линии метро. Очень глубоко. И очень одиноко. И, конечно, страшно. Даже плакать не получается. В чуть ли не абсолютной тишине Беляев вдруг улавливает знакомый звук. Колокольчик! Здесь, в полутьме, на минус черт знает каком этаже, звенит колокольчик! Получается, что Беляев непостижимым образом нарушает законы физики и оказывается в исходной точке. Это придает ему сил. А через три или четыре пролета мелькает белый дверной проем. Ну вот, наконец-то. Просто какое-то безумие. Лучше о таком никому не рассказывать. Беляев молится всем богам на свете. Дверь должна быть открыта. Последняя надежда. Просто невозможно после такого развернуться и бесконечно подниматься. Пожалуйста! Ласковый перезвон усиливается. Беляев оказывается на самом нижнем этаже, ниже которого, по его представлениям, должна начинаться лава и магма. Магмы нет, убеждается Беляев. Температура приемлемая, немного теплее, чем в ТРЦ. Интересно, а этот колодец и вот все, что внизу, — это еще ТРЦ? Беляев неправильно крестится и нажимает на ручку двери. Та послушно опускается, а дверь после легкого толчка открывается наружу. Едва ли увиденное радует. Бесконечно длинный коридор расходится по обе стороны от колодца. Покрытие пола напоминает заводское, из какого-то упругого, но видавшего вида материала. Стены оштукатурены, а через каждые пять метров из них торчат слабенькие люминесцентные лампы, какие обычно вороватые ЖКУ ставят жильцам. Коридор пахнет чем-то одновременно уютным и незнакомым. Однако сам факт, что он находится на неопределенной глубине и протягивается на неопределенное расстояние, пугает до чертиков. Священная тишина, священная пустота. Беляев чувствует себя самым одиноким человеком на свете. 2. Место, где заканчиваются мечты Подавленный местом и усталостью, Беляев садится на пол и упирается спиной в стену. За дверь можно не беспокоиться: та спокойно открывается, а наверх можно подниматься пол дня без всякой надежды. Зачем-то проверив смартфон, Беляев встает и выбирает направление для самого необычного способа самоубийства — самоизгнание в пространственную аномалию под ТРЦ. Беляев будет идти и идти, пока силы окончательно не покинут его. Тогда он полежит, отдохнет и продолжит самоудаление из мира живых ползком. Червем, хехе. Очервевание. Очервление. Про ТРЦ ходят слухи… Но на то они и слухи, что слушать их интересно, а пересказывать неловко!.. Говорят, что построен ТРЦ на месте кладбища. Говорят, что кинотеатр на четвертом этаже размещен против всяких правил и может рухнуть в любой момент. Там вообще по плану должен быть фитнес-зал, а потом на стадии строительства все меняют и запихивают на слабенькие опоры кинотеатр. Все это почти интересно, но откуда здесь колодец и бесконечная шахта? На всякий случай Беляев засекает время. Одного шагомера мало, да и тот может слукавить, раз это пространственная аномалия. Слабый свет и полная тишина не сулят ничего хорошего. Наверняка где-то через N тысяч шагов или N минут сзади напрыгнет чужой и отгрызет голову. И тогда череп Беляева станет частью обширной коллекции слишком любопытных посетителей ТРЦ. А может, это клиническая смерть? Околосмертный опыт? Сейчас врачи бьются над ним, вкалывают чего-нибудь, электричеством пытают. Мол, ау, Беляев, вставай! Рано тебе еще помирать, тебе мучиться и мучиться. Ау!.. Беляев нервно смеется, а потом хохочет, уже не беспокоясь о чужом. Вот так! Отлично просто! Может, тогда лучше головой об стену шарахнуться? Что тогда? Это будет выходом из комы или наоборот? Надеюсь, поганый клиент с колпаком на голове все еще крутится по парковке, как овца, пораженная мозгоедом. Не сразу Беляев замечает механический звук, все явственнее всплывающий из моря тишины. Работает явно что-то огромное, массивное и важное. Ну а что еще надо засовывать на такую глубину? Может, здесь лаборатория какая-то? Военный объект? Метро-2? Метро-3? Но лучше, если его схватят и даже попугают на допросах. Лучше хоть так, чем блуждать до самой (и не очень далекой) смерти. Ну, случается. Нарушение режимного объекта. Никакого шпионажа, что вы. Я тля. Никто. СЕО-оптимизатор. Гнусь. Дрянь. Случайно здесь. Как, впрочем, и в этом земном мире. Машинный гул усиливается. Уже почти некомфортно. Какой-то огромный цикличный механизм с маховиком. Типа коленвала размером с дачный домик. Уэххххх…. ВУУУУУХ…. Уээхххх…. ВУУУУУХ…. Да, будет о чем рассказать. Если… Беляев доходит до двери по левую руку. Дверь как дверь, точно такая же, как и та, внизу колодца. Нехорошие двери, надо заметить. Дрянные. Ни одна из них не приводит к чему-то нормальному. За этой конкретно, значит, вот это самое могучее "вуууух". Конечно, при других обстоятельствах подобные места лучше бы обходить стороной. Там что-то инженерное, высокомощное. Возможно — опасное. И очевидно, что еще и режимное. А Беляев тут вообще не нужен. Беляев топчется у двери добрых пять минут. Страшно. А вдруг там еще и чужие взрослые люди? Враждебные? Ух как сейчас разозлятся на Беляева! Возможно, что даже немного изобьют. Ну что поделаешь? Как отсюда выбраться? Беляев медленно нажимает на ручку и отворяет дверь, ровно настолько, чтобы пролезть головой. Как говорится, мне только спросить. Но от увиденного вопросов только больше. Первое, что бросается в глаза — гигантский машинный зал, посредине которого высится метров шесть в высоту кристалл. Именно кристалл, потому что даже Беляев понимает, что это не декорация из стекляшек. Массивный кристалл странно и прекрасно подсвечивается изнутри пульсирующим фиолетовым цветом, немного освещая все вокруг. И сильно пахнет попкорном. Завороженный увиденным, Беляев проходит внутрь. Кристалл прекрасен. Многочисленные острые грани покрывают его бока и наросты. Пульсирующий свет нежен и успокаивает, подчиняя зрителя собственному таинственному ритму. Беляев, влекомый кристаллом, упирается животом в металлическую ограду. Очнувшись, он видит, что основание кристалла покоится в меньшей, чем зал, по размеру яме-углублению. Яма подсвечена каким-то электрическим светом, который странно перекликается с мерцанием кристалла. Приглядевшись, Беляев видит в основании кристалла огромное колесо с перекладинами-спицами. К каждой из них прикован человек. Беляев даже не сильно поражен этим зрелищем. Старый мир с мелкими страстишками остается настолько далеко, что вид рабов, вращающих колесо, скорее отвращает, чем удивляет. Но с этим что-то надо делать. Потому что рабство — это плохо, однозначно. Особенно вот такое. Люди. Люди в цепях, вынужденные безостановочно гнать колесо по кругу ради… Ради чего, а? Ради чего можно превратить человека в скот, отобрать его жизнь и свободу? О, ну, может, от этого кристалла зависит судьба человечества, только ведь черт с ним тогда, с человечеством, а? Беляева одолевают противоречивые чувства. Тут, внизу, происходит нечто дьявольски неправильное. Обойдя ограждение по периметру, Беляев находит металлическую лестницу вниз. С непривычной уверенностью он сходит в яму с рабами, которые с безжизненными лицами смотрят на установленные в стены экраны. На экране какой-то наглый молодчик с зубочисткой дубасит врагов, не меняя выражения физиономии. Беляев стоит как вкопанный. Вот как, значит, порабощены эти несчастные. Их не просто отлавливают, но и заставляют смотреть нечто мрачное. Лишенные рассудка и памяти, они вращают колесо, видимо, до самой смерти. Питаясь попкорном. — Люди! — хриплым голосом зовет Беляев. — Людиии! Люди не обращают на него никакого внимания. Под ногами у них валяются пластиковая и бумажная упаковка от еды, раздавленная миллионами шагов, а также какие-то тряпки. Происходящее на экране пока им явно интереснее, чем снисхождение неудачливого СЕО-специалиста. — Люди! Люди!!! Один из рабов вдруг отрывает взгляд от фильма и поворачивает голову в сторону Беляева. Теперь приходит его черед удивляться. Он жутковато мычит и мешает слаженно вращать колесо. Все рабы, сбитые с ритма, приходят в беспокойство, несут нечленораздельную абракадабру и пялятся на Беляева черными безумными глазами. Наконец, кто-то из них, видимо, не утративший дара речи, вопит скрипучим голосом: — Это он! Это он! Он пришел, чтобы спасти нас! Он пришел! Колесо окончательно встает. Зал наполняется рёвом, мычаньем и воплями. Беляев к этому не готов, тем более что у него нет ни ножовки по металлу, ни ключа от кандалов, и даже неясно, как отсюда выбраться. — Я скоро вернусь! — зачем-то кричит Беляев. Возвращаться? Странный морок спадает, и Беляев обнаруживает себя в непонятном безразмерном помещении с огромным гротескным фонарем и разбушевавшимися психами, бренчащими цепями. Тут не их надо спасать. Тут себя надо спасать. Беляев напоследок показывает рабам "виктори" и бежит по лестнице вверх, а затем — к двери. Та послушно открывается, однако в проеме Беляев натыкается на низкорослого горбуна с невероятно уродливым лицом. Беляев инстинктивно отталкивает его от себя, но цепляется карманом куртки за ручку и самым глупым образом падает вниз, больно ударяясь копчиком о пол. Горбун, похоже, нисколько не смущен таким холодным приемом. Он склоняется над дрожащим Беляевым: — Ты с ума сошел?! Нужно уходить! Голос у карлика на удивление приятный, как у актера озвучки. — Да-да, надо уходить, — трясется Беляев. — Я заблудился! — Заблудился? Ты шутишь! Вставай! Беляев послушано поднимается. Бледнокожий и отвратительный горбун указывает рукой: — Меня зову Буба. Беги за мной, если хочешь жить! Буба с нехарактерной для его комплекции скоростью устремляется вперед, отчего лохмотья, скрывающие тело, развеваются во все стороны. Под ними мелькают бледные кривоватые ноги, изуродованные как будто намеренно. Беляев забывает об усталости и сожалеет о брошенных тренировках. Успевать за Бубой очень непросто, но тот явно хочет помочь. Да? Из-за нагрузки Беляева хватает только на бег, говорить невозможно. Грудь разрывает от внезапного и интенсивного кардиоупражнения. Но останавливаться — не вариант, уверен Беляев. Из-за бунта колесных невольников его присутствие теперь известно кому надо, а потому нужно делать ноги. Непонятно, кто конкретно угрожает ему, но угроза есть, и это наверняка. Кажется, бежать можно бесконечно. Буба изредка обеспокоенно поглядывает на Беляева и приободряюще машет рукой, мол, не отставай. Что ж, если с таким лицом не сдается даже Буба, то и Беляеву нельзя. Снова одуряющая ватная тишина. Только топот ног и натужное дыхание. Беляев несется с открытым ртом, поражаясь бесконечности коридора. Сюда надо брать велосипед или электросамокат. Иначе в какой-то момент придется делать привалы и вообще спать. Да и указатели не помешают. Типа "до зала с рабами — 1 км". К топоту ног вскоре добавляются новые звуки. Голоса и металлическое бряцание. Тоже мерное, как будто навстречу им несется бригада слесарей, а в руках у каждого чемодан с инструментами. Буба вновь оборачивается, на этот раз рожа у него совсем скверная и тревожная. Внезапно он останавливается и показывает на дверь. Беляеву кажется, что дверь здесь появляется сама по себе, без всякой логики. Но, конечно, может то просто усталость и паника, в которой он так или иначе пребывает с самого колодца. Буба срывает с шеи ключ и отпирает дверь. Затем он протягивает ключ Беляеву: — Лучше не возвращайся! Ты ничего не изменишь, но если тебя схватят, то сам будешь колесо крутить. — А ключ зачем? — На пятом этаже не пропусти дверь, она приведет в жорный ряд. Быстрее! Беляев взглядом благодарит Бубу и снова попадает в колодец с белыми стенами и моргающими лампами. Но уточнять или переспрашивать поздно — дверь закрывается с характерным щелчком. Незнакомые голоса и звон слышны все сильнее, и Беляев уверяется, что ничего хорошего при встрече с голосами не ждет ни его, ни Бубу. Раз, два, три, четыре… пять. Действительно, дверь. И всего лишь на пятом этаже? Не сразу Беляев также замечает китайский колокольчик. В колодце, видимо, вообще никакого движения воздуха, поэтому колокольчик безжизненно висит. Беляев дергает за ручку. Замок. Так, вот затертый ключ, вот замочная скважина. Подходит. Беляев открывает дверь и оказывается в коридоре рядом с мужским туалетом. Это как-то неправильно, тут что, дырки в пространстве? Но все равно возвращение приносит облегчение. Да? 3. Damsel in distress Первым делом Беляев проверяет смартфон. От клиента нет никаких весточек. Может, так и кружит по парковке, позабыв о встрече. Может, он сейчас уже и не в ТРЦ. Беляев почти час тратит на свои приключения в подземелье. Ну а клиент… Видит, что пусто. И уходит. Мог бы позвонить, скотина! Из-за этого кретина в колпаке Беляев натыкается на что-то чудовищное! Кстати, про чудовищ. Покончив с СЕО-оптимизацией и клиентом, Беляев решительно идет к охраннику в жорном ряду. Решительность — это вообще не про Беляева, поэтому он даже как-то настораживается от непонятной силы. Рядом с какой-то пиццерией скучает мужичок в черном костюме. Короткая стрижка, бейджик и лицо человека, который где-то далеко. Бесцветные мутноватые глаза безучастно скользят по магазинам, посетителям, чахлым растеньицам в кадках, панелям с рекламой. Из полудрёмы мужичка выдергивает вспотевший перевозбужденный человек: — Слушайте, там внизу рабы! Охранник моргает: — Что? — Внизу! Внизу рабы! Там кристалл огромный, и к нему прикованы рабы, и они вращают какое-то колесо! И все прикованы! Охранник включает охранника: — Так. В неадекватном состоянии в центре находиться нельзя. Давайте на выход. — Я адекватный! — Полиция разберется. Беляев удивленно рассматривает охранника, словно видит его первый раз. — Как это "полиция"? — Ну так это. Пили, употребляли? — Н-н-е-т… — А что за рабы какие-то? — Ничего… Беляев сереет и медленно отходит от охранника. Тот сверлит его взглядом, решая, надо ли хватать теплого пассажира, или же тот сам испарится. Беляев выглядит миролюбиво, но явно как человек, употребивший нечто слишком сложное для ума. Аквавитой не пахнет, и то ладно. Вдруг охранник теряет всякий интерес к Беляеву, окидывает его прощальным взглядом "сынок, я тебя записал", и уходит куда-то. Сразу после этого чьи-то пальцы бесцеремонно сжимают тощее предплечье Беляева и тянут куда-то вглубь. А еще на него шипят. — Тсссс! Тихо, тихо, отходите за мной! Беляев разворачивается и видит женщину средних лет. На ней форменная одежда очередной пиццерии. Фартук, колпак, бейджик. На удачу, она сегодня одна. Товарка ее то ли болеет, то ли просто дрянь безответственная. Теперь сиди крути эти пиццы проклятые. Спасибо, что хоть покупать особо никто не хочет ничего. Получается, снова домой можно насобирать себе теста и салями. Беляев вместе с женщиной проходят в подсобное помещение, спрятанное за пиццерией. Маленькая комната, отделанная белым кафелем. Столик с чаем, одежда, шкафчики и какое-то кулинарное оборудование. — Не говорите с охранниками! — просит женщина. Она неуловимо миловидна. Такую никогда не назовут красавицей в первую секунду, но со временем находиться рядом с ней будет все волнительнее. Впрочем, сейчас Беляеву не до этого. Он садится на стул, ибо ноги еле держат, и горячо отвечает: — Я про охранника тоже подумал! Странное дело, разве может быть так, что под ТРЦ подземные ходы с кристаллом, а никто ничего не знает?! — Не надо ничего никому рассказывать! Ни охранникам, ни знакомым, понимаете? — Понимаю. Хотя подождите! Там же рабы! — Ну да, — грустно соглашается женщина. Она выдвигает из-за стола табуретку и тоже садится. У нее печальное лицо. Она смотрит куда-то за спину Беляева и поясняет: — Лучше не говорите. Если что-то внизу случится, тут все остановится. Я… Я не хочу снова искать работу, у меня каждый рубль на счету… Горько смеется. — Рубль… А раньше говорили "каждая копейка на счету"… Что с ними делать? Дочка в садик ходит, надо к школе готовить. За квартиру заплати, за коммуналку заплати, за еду заплати, за одежду заплати… Сегодня — пиццерия, а завтра у меня тут же смена, только в бургерной на другом конце фудкорта. Беляев молчит. Его поначалу трогает историю борьбы за свое существование. Но спустя некоторое время он догадывается, куда клонит женщина. — Вот так и выживаю. Работаю с двумя выходными в месяц. Я знаю, что там внизу что-то плохое творится, но… Мне и до дома недалеко, и успеваю все сделать. А вот когда ТРЦ закроют, то что же делать? — Получается, все знают про кристалл? — Рассказывают… Разное… — неопределенно говорит женщина. — А вы-то как внизу оказались? — Заблудился. Женщина качает головой: — Так все там и оказываются. Выходит, повезло вам. Слушайте, мне пора выходить уже. Вдруг кто-то заглянет. Идите спокойно, трогать вас не будут, сейчас людей полно, начинаются вечерние сеансы. Мало ли, почему вы выбрались на поверхность? Только лучше не приходите сюда и забудьте про все, что видели. Это все как-то очень тяжело. Беляев не желает верить, что под громадой ТРЦ томятся заблудившиеся люди, которых принуждают толкать из последних сил колесо и смотреть плохой фильм. К физической усталости прибавляется и моральная усталость. Невозможно одному нести на себе груз осознания такого ужаса. Слишком много несвободы, принуждения и страданий. Подавленный, Беляев послушно выходит из подсобки в потребительский праздный ТРЦ. Мир по-прежнему шумлив, прожорлив, суетлив и поглощен собой. Все так же слоняются посетители, и все так же улыбаются мигранты, по-деревенски сцепившись за плечи и талии. Им все равно. Всем. Беляев отходит от пиццерии и садится на скамейку неподалеку. Ему уже совсем не хочется развиваться в сфере СЕО-оптимизации. Лучше как-то поскорее к смерти подготовиться, чтобы покинуть мир несправедливости. Можно в монастырь уйти, умереть для мира. Здесь-то он лбом бьется, чтобы к злату прорваться. А там лоб от молитв разобьет. И то лучше. Да. Остается только креститься, и что там еще делают. Это же не больно? Религиозные терзания Беляева прерываются сдавленным криком. Охранники, включая прежнего знакомого, волокут пиццерийную женщину куда-то прочь. Делают это так, словно не боятся никого и ничего. Это уже слишком! Беляев подбегает к ним и дергает за плечо ближнего к нему мужичка: — Э! Это что такое! Вы с чего решили, что можете так обращаться с людьми? Все трое останавливаются. Охранник с бесцветными глазами со всей силы толкает Беляева в грудь, отчего тот унизительно нелепо падает на пол и скользит по нему камнем для керлинга. — Щас и тебя заберем, мудила, — предлагает охранник. Беляев молчит. — Ну вот и весь разговор! А понтов-то было… Вали отсюда, чтобы я тебя здесь больше не видел. Женщина, безразлично повисшая на руках, с тоской смотрит на Беляева. Видно, что думает она точно так же. Незачем тут ошиваться незнакомым людям, которые только и мечтают кого-то или что-то поправить, улучшить, а на деле — испортить ради своего самодовольного, звенящего от глупости, чувства справедливости. Какой герой! Как ты всех освободишь! Медаль тебе дадут и халвы вкусной! Да, заведено тут так. Внизу колесо, а колесо крутят. Начни-ка с себя, господин с дегенеративным подбородочком — брось проклятую работу, стань святым, революционером, наконец, пострадай за идею. А, не нравится? Хочется, чтобы и красиво, и душеприятно, без натужных усилий? Ребенок! Давай, испорти все. Из-за тебя на твоих же глазах мать-одиночку забирают прямо туда, откуда ты думаешь восстание Спартака поднять. Доволен? — Доволен? — беззвучно спрашивает женщина. Но Беляев стесняется ее взгляда. Троица быстро исчезает, а Беляев с трудом поднимается на ноги. На глазах бьют родники немужественных слез. Тут все сразу, как будто одного колеса мало. Его толкают как школьника, унижают, даже больше словесно. А еще он косвенно виноват в том, что неуловимо миловидная женщина в течение часа окажется прикованной к колесу. Колесу! С рабами! Лицо скукоживается в намокший сухофрукт. Ыхыхыхы, тихо плачет и трясется Беляев. Жалко! И себя, и всех! Грусть смертная ест и грызет, душит и ломит изнутри! Беляев доходит до какого-то закутка и там, упершись головой в стену, негромко подвывает. Проходящая мимо уборщица на минуту останавливается, смотрит и качает головой. Что за горе у человека! Утыкается головой в стену и рыдает! Никакого стыда. Стало быть, что-то совсем серьезное у него. На всякий случай уборщица отходит подальше. Ей чужой грязи хватает с лихвой каждый день. Успокоившийся Беляев отыскивает еще один туалет, без зазывных китайских колокольчиков. Выдавив из себя мокроту и слюни, он в который раз за сегодня наблюдает неприятное лицо в зеркале. И без того неприглядное, а теперь еще и изуродованное детским ревом. Это он, это его лицо, беляевское. СЕО-оптимизатор, возможно, уже бывший, решает бросить все на свете уже точно. В монастыре-то придется ого-ого какие грехи замаливать. Отдаст все, лишь бы там оказаться. Микроволновку, авторскую методику продвижения аккаунта и сайта. Лыжи. Что там еще? В поисках выхода Беляев волочится вдоль торговых галерей. Что-то уже не работает от коммерческой скудности, что-то вовсе в онлайн переползает. А вот что есть: шмотки, шмотки, парфюмерия, подарочный хлам, шмотки, инструменты и магазин электросамокатов. Беляев останавливается как вкопанный. 4. Черепно-мозговые дела План рождается сразу. Все очень просто — это путешествие в один конец. Вместо позорной профессии и несложившихся дел, Беляев обретает спасение через спасение других. Денег на дерзкую операцию мало. Можно даже сказать, денег нет совсем, иначе зачем Беляев в ТРЦ является по зову какого-то кретина? Но. В условиях крайней, критической нужды все можно. Только провернуть задумку, уверенно, и понимая, что переиграть не выйдет. Первым делом все еще красный от рыданий Беляев закупает в супермаркете энергетики и какие-то сладкие батончики. Там пригодится. В аптеке компанию закуске составляют бинт, йод и болеутоляющее. Увы, и без этого вряд ли обойдется. Покончив с этим, Беляев отыскивает строительный магазин, покупает холщовый мешок, ножовку по металлу и набор полотен. Большую часть времени он проводит за изучением молотков. Ему приглядывается большой, тяжелый, с гвоздодером и воронением. Рукоятка тоже металлическая — для баланса самое оно. Беляев несколько раз пробует молоток в воздухе, как будто забивает какой-то огромный и неприятный гвоздь. На всякий случай приобретается еще фомка и компактная садовая мотыга. За все это Беляев честно расплачивается последними деньгами, а затем идет добывать электросамокат. Бить продавца молотком просто так, превентивно, Беляеву кажется чрезмерным. Даже если этот пухлый парень в красном поло тоже живет изнеможением рабов и через них кормится. Ладно уж, зачем калечить? Кредит брать тоже не дело, потому как… Беляев на некоторое время замирает, вызывая у продавца беспокойство. Кредит… Это что-то безумное… Как будто просишь у дьявола помощи… Мотнув головой, Беляев отвергает идею с кредитом и просит консультанта показать, как ездить на самокате. Скучающий парень без колебаний демонстрирует основные фокусы, ловко делает полукруг возле павильона и предлагает сделать то же самое Беляеву. Тот встает на проклятый аппарат, патетично вскрикивает "ну, буду жив — свидимся" и укатывает в сторону жорного ряда. Озадаченный консультант чуть ли не минуту смотрит в спину удаляющемуся Беляеву, а затем бежит к охраннику. Поздно, поздно! До жорного ряда всего ничего, а охранники, занятые порабощением пицца-дамы, все еще отсутствуют. Беляев лавирует между раздраженными посетителями и сворачивает в туалет, рядом с которым таится спуск в вавилонской колодец. А вместе с тем Беляев вспоминает, что ему в бездну низвергаться полчаса. Взвыв от предстоящих испытаний, он не останавливается, а даже ускоряется. Скорее бы уж отмучиться. Колокольчики на месте. Ветра нет, оттого они и молчат. Стерженьки смирно висят, как будто намекая, что никакого приглашения не последует и вообще, следует развернуться и валить отсюда. И ведь в который раз проскальзывает этот совет. Беляев слезает с самоката, с кряхтеньем затаскивает его на плечи и спускается вниз. Затем он проходит к той самой бесконечной лестнице и начинает путешествие в лабиринт. Там его ждет Буба, невидимые и страшные охранники, несчастные рабы и пицца-дама, схваченная тварями. Столько дел! Самокат совсем не предназначен для таких подвигов. Он давит на плечи и спину и, кажется, сгибает сами кости и продавливает плоть. На руках болтается сумка с инструментами, и Беляев уже сам точно не знает, что из этого пригодится и пригодится ли вообще. Мало ли как там эти кандалы у рабов снимаются? Может, нужен перфоратор или болгарка?.. Совсем непросто тащить это все после сегодняшних приключений, да и лестничные пролеты не очень-то располагают к такому. Несколько раз Беляев делает перерывы. Погони он не страшится. Он уже как бы умер для мира СЕО-оптимизации, то есть немного и для себя, и для окружающих. Над головой десятки метров земли, Беляев буквально сам себя хоронит. Под рукой — острые штуковины, чтобы тяпнуть какого-нибудь охранника. Впервые в жизни Беляев готов кого-то ударить не в голове, а потому что иначе не может быть. Минут через сорок пять Беляев достигает самого нижнего этажа. Дверь закрыта, но в кармане валяется ключик, выданный Бубой. Готово! Замок обыденно открывается, как будто там, среди запутанных шахт и коридоров нет ничего интересного. Так, технический ход. Беляев осторожно выходит в бесконечный коридор. Оба его конца убегают так далеко, что все напоминает оптическую иллюзию. Тихо. Беляев съедает батончик и запивает энергетиком. Сладкая смесь проваливается внутрь и немедленно заряжает бесоватой дешевой силой. Как раз хватит, чтобы прорваться к кристаллу. Беляев встает на самокат и ускоряется. Оказывается, коридор идеально подходит для таких поездок. Мерно проносятся тусклые лампы, а мягкое заводское покрытие полностью крадет шум колес. Беляев понятия не имеет, когда должна появиться та самая дверь в зал с рабами. Однако вместо нее он видит маленькую фигуру, которая вываливается перед самокатом чуть ли не из стены. Видимо, весь коридор испещрен вентиляционными ходами или скрытыми нишами. — Ты с ума сошел! — в очередной раз восклицает Буба. — Это так, — соглашается Беляев. — Я хочу покончить с этим всем. — Погибнешь, — тревожится Буба. — С прошлого раза господин Годо усилил охрану… — Так и черт с ним! Освобожу рабов и все! — Что ты! У них кандалы из злого железа — ничего не берет! Только ключом. А ключ у господина Годо. Он тут управляющий. — Тогда к нему! — Ты с ум… Тьфу! Мы оба помрем, ты понимаешь? — Не помрем, смотри! Беляев слезает с самоката и вываливает на дорожку инструменты. — Давай прорвемся прямо на моем скакуне к этому Годо! Веди машину, а я буду ломать головы проклятым свиньям! Мне нужно спасти женщину из пиццерии! Буба скорчил грустное лицо и кивнул: — Я видел, ее волокли к Годо. Теперь она до самой смерти будет питать кристалл. — Нет! — воскликнул Беляев. — Давай тут всех перебьем! Доберемся до Годо, заберем ключи и освободим пленников! Буба уперся: — Их много! А ты… Ну нас двое. Полтора, я бы сказал. Беляев вздохнул. Выходит, это его священная миссия. Буба просто вежливо и завуалированно отказывает, намекая на то. Нельзя никого привлекать, нужно сделать все самому. Беляев даже улыбается. — Не вижу ничего хорошего, — не понимая, говорит Буба. — Лучше бы развернулся и домой ушел. Ключ я тебе дал не для того, чтобы ты сюда развлекаться ходил. — Конечно, — уверенно говорит Беляев. — Ключ ты мне дал с загадом. Чтобы я обратно тут возник, да еще и вооруженный. Только ружья у меня нет, а то бы и с ружьем взялся освободить всех!.. Буба не дослушивает, его внимание что-то привлекает. — Идут! Скорее, беги! — Давай вместе! Вставай передо мной и веди! — Куда? — К господину Годо! От Беляева исходит такая решительность, что Буба делает, как велено. Руки еле дотягивают до руля, но так даже удобнее — ничто не мешает Беляеву свободно размахивать молотком над головой Бубы. Одной рукой СЕО-оптимизатор нежно обхватывает Бубу за грудь, а вторую нагружает увесистым металлом китайского молотка. — Нажимай! — командует Беляев! Экипаж трогается. Бубе как будто даже нравится тихое, но упрямое движение электросамоката. Пока, впрочем, не видно никаких врагов. Беляев скучнеет. — Слушай, а где этот господин Годо-то? — Так в конце коридора. — Это сколько ехать-то? — Вот так? Вот так недолго, пешком-то я иной раз иду час и дольше. — А в другом конце коридора что? — Тоже господин Годо. Беляев трясет головой. Ерунда какая-то. Да и некогда думать. Лампа, свет, полутьма, лампа, свет, полутьма. Самокат гипнотически нанизывает кольца света словно спица. Впереди что-то виднеется, но из-за каких-то безумных подземных расстояний и сумрака это может быть что угодно. Зрение Бубы явно лучше. Видимо, бедняга привык здесь к каждому шороху прислушиваться, да к каждой букашке приглядываться. Маленький, уродливый, весь поломанный. Не услышишь чужой шаг раньше, чем спрячешься — помрешь. Не разглядишь издалека охранника — помрешь. По-крысиному жить — не прихоть, а нужда. Дух тут как бы засыпает, а все, кто не с господином Годо, существуют одной беспокойной плотью. Беляев жалеет Бубу, а потом сердится. Незачем жалеть без спросу. — Охрана, — бесстрастно констатирует Буба. Молоток в руке подвывает от желания. Эти ублюдки и подумать не могут, что кто-то догадается спустить вниз самокат. Вот уж неожиданность! Теперь уже и Беляев замечает охранника. Здесь они выглядят иначе, потому как наверху им одни воры угрожают, да и не им самим, а торгашам. А под землей — самая суть ТРЦ, здесь и сердце, и господин Годо. На охраннике серая форма с кожаными наплечниками и наколенниками, вокруг талии — цепь, а на цепи шестопер. Таким получишь — и сразу покалечишься. Охранник ошарашен видом самоходного экипажа и вытягивает руку, чтобы схватить Беляева. Тот уклоняется, едва не свалив на землю себя и Бубу, и с удовольствием бьет молотком куда-то по голове. Охранник хватается за темя, шатается и грузно оседает на пол. Если и не убит, то поранен. Встанет — а все в крови, и лицо, и глаза. Никакой он больше не воин. Буба приободряется. Он гонит самокат вперед, и Беляев чувствует легкий ветерок на лице. Только воздух неживой, технический, его выдувают механические легкие. Засасывают откуда-то сверху и выдыхают сюда и для господина Годо, и для стражи, и для пленников. Дальше тяжелее идет дело. Выбегают уже несколько охранников. Если они так же, как мигранты, сцепятся друг за друга, то остановят самокат. Остановят самокат — всех разом перебьют шестоперами. Буба, не спрашивая, направляет самокат на вставшего по центру. Сбить, может, и собьют с самоката, только ведь с такой скоростью и человека сомнет всего. А уж с двумя другими как-то Беляев управится. Он первый, кто сюда с молотком приходит. Беляев разгадывает маневр Бубы и готовится к схватке. Однако стражник по центру не выдерживает и бросается в сторону, освобождая путь. Этого хватает — его напарник, тоже пугаясь, получает удар молотком и с изуродованным лицом сползает по стене. Третий охранник, не успев ничего сделать, бросает от бессилия вдогонку шестопер. Мимо. Сколько еще стражничьих черепов положено раскроть, чтобы остановить бесчеловечный круг с рабами? И сколько нужно проехать, чтобы добраться до управляющего? И того ведь тоже нужно бить молотком, израсходовать без остатка, потому как его волей под землей разросся кристалл и питает проклятый ТРЦ. Охранники появляются неожиданно, выходя из стен как призраки. Беляеву некогда гадать, как так получается. Может, они как Буба выползают откуда-то? А может, это сам кристалл рождает их через коридор? Выталкивает их из матки ТРЦ? Тогда, получается, Беляев никого не убивает, а борется с фантомами. Это как-то странно успокаивает его, поэтому новых стражников, встающих на пути, он разит с чувством удовлетворения. За спиной растягивается вереница побитых, покалеченных людей, словно рассеянный грибник рассыпал из кузова мятые грибы. Кровь поверженных липко пристает к мягкому покрытию, вдруг странно и органично оживляя бесконечный и однообразный коридор. Теперь все в крови. Ее частицы смешиваются с воздухом механических легких ТРЦ. Умирающие красные клетки подхватываются вихрем, оставленным всадниками. Буба совсем осваивается с самокатом. Выходящие из стен охранники в большинстве случаев без всякого результата машут руками или дубинками, и многие из них падают. Беляев, сросшийся с молотком, уверенно справляется с инструментом, словно его прошлая профессия — не СЕО-оптимизатор, а плотник. И как будто здесь молоток делает по-настоящему правильную работу. 5. Главный секрет капитализма — Годо совсем рядом, — с беспокойством кричит Буба сквозь ветер и бой. — Да? Беляев чувствует усталость. Они едут уже минут двадцать, только охранников становится все больше. Выходит, ТРЦ настроен теперь серьезно, понимает, что это не случайная инфекция в нутро проникает. Это убийца мчится. Во время очередной заставы один из стражников ловко бьет каким-то колом Бубу в бок. Самокат немедленно врезается в стену, а Беляев отлетает вперед на несколько метров. Чудом молоток остается в руке, только все инструменты рассыпаются, а Буба лежит, раненый, за надвигающейся толпой охранников. Беляев, не размышляя, двигается им навстречу. Первый, самый смелый, пытается достать его колом, но Беляев удачно отбивает железку ногой и угощает охранника молотком. Тот немедленно, как на ватных ногах, падает на пол. На остальных это производит впечатление. Они уже не так уверенно продвигаются и пытаются достать Беляева издалека такими же кольями прямо в лицо. Так даже лучше: Беляев хватается за кол во время очередного выпада и вытягивает охранника к себя. На короткой дистанции преимущества у молотка, который безошибочно отыскивает гвоздь на макушке охранника и со всей силы ударяется о него. С двумя другими Беляев расправляется без проблем. Его мысли с Бубой, который сейчас лежит и медленно истекает кровью. Сколько он тут, в коридорах? Месяцы, годы пряток и страха, а вот же, выходит, тоже может биться. Беляев с механической эффективностью забивает стражников и заглядывает молотком им в мозг. Так надежнее. Теперь он один на один с ТРЦ. Буба совсем плох. Беляев находит свою сумку и достает из нее бинт. Только тряпка рану сверху прикроет и все, а что там внутри колом раскурочено? Внутренности все побиты, ведь ударяют-то его на скорости. И все же Беляев прижимает намотанный в несколько слоев бинт к ране. Подумав, он достает банку энергетика. — Выпей, — приказывает Беляев. Буба слабеет. Кровь быстро пропитывает бинт, на котором распускается красный бутон и превращается в темную колючую розу. Сколько бинтов не накладывай, все одно. Беляев прислоняет банку с энергетиком к губам Бубы. Вдруг придаст ему сил? А кровь ведь загустеет когда-нибудь, не может же она отсюда течь бесконечно? Надо только поскорее этого Годо успокоить, освободить пленников и увезти Бубу в больницу. Ох, как некстати он кончается здесь! Лучше бы самому погибнуть, чтобы не видеть этого… Буба делает небольшой глоток и кривится. — Сильно меня приложили, — шепчет он. — Вижу, дружище. — Мы почти доехали. Беляев поворачивается и с удивлением обнаруживает, что всего в ста метрах от места последней схватки белеет еще одна дверь. — Там этот господин Годо? — Там. У него ключи. — Легко его положить? — Легко. Только он… Буба судорожно дышит и сам отпивает из банки. — …только он сладко поет. Нашепчет тебе, наобещает, наговорит. Будешь слушать его, развесив уши, — скоро и сам за колесом окажешься. Умеет договориться со всеми… Даже со мной. — А с тобой-то он о чем договорился? — восклицает Беляев. Буба жутковато и слабо растягивает рот в умирающей улыбке: — Колпак, зеленая куртка… — Как… Буба смотрит куда-то вдаль. Жизнь выбегает безобразной розой через скомканные бинты, глаза стекленеют. Значит, видят глаза что-то уже за пределами жизни, куда душа сманивается и бросает маленькое тельце в пещерах ТРЦ. Беляев, ничего не понимая, некоторое время стоит у тела Бубы. Зачем же он все это устраивает и заманивает его сюда? Беляев ведь практически добирается до Годо, а от Годо смерть всему ТРЦ пойдет, и это очевидно. Кристалл не просто так питается от усилий рабов. Беляев допивает энергетик и с сомнением идет к двери, за которой прячется управляющий господин Годо, повинный во всемирной несправедливости. Когда богатые и здоровые существуют жизнями нищих и жалких, то нет ничего божественного в мире. Тут все ад и неправда, одного Годо убить недостаточно. Лучше извести всех на свете, и тогда души разлетятся туда, куда и положено — неправедные растворятся, а обиженные вознесутся к богу с выколотыми глазами, который в своей всевышней слепоте поддерживает мир изъяна. С такими мыслями Беляев подходит к двери. Что там? Старик, сосущий жизнь из рабов? Огромный суперчеловек, парящий над землей от нечистой силы? Беляев усмехается сам себе. Нечего гадать! Молоток просох от крови, просится снова в голову. Замок отперт. То ли ждут, то ли нет привычки запираться. Беляев тут ведь первый, кто решает свои порядки завести. Именно таким и должен быть кабинет управляющего. От самого потолка вниз спускается паутина из мониторов, которые глядят в нутро ТРЦ в самых разных местах. Есть и мониторы с жорным рядом, и с магазином, откуда Беляев заимствует электрического Буцефала. Стены нейтрального бежевого цвета, из мебели лишь пустой канцелярский шкаф, а в центре комнаты — массивный стол, не такой, какой обычно клеркам выставляют в опенспейсе. Под таким столом несложно спрятать и гранатомет, и автомат, и меч. За столом — господин Годо. — Здравствуйте! — бодро приветствует Годо. Беляев с опаской разглядывает управляющего. Значит, вот этот вот прилизанный, даже лощёный мужчинка и есть Годо? Типичный директор чего-то большого с уверенными повадками и привычкой к публичным выступлениям. Пошитый костюм, небольшая залысина. Сейчас толкнет речугу. — Вижу, вы молчаливы, — продолжает Годо. — Тогда давайте кое-что расскажу я сам. Зубы белые, ровные. Беляев таким не доверяет. У самого зубы кривые и желтые от кофе, чая, сигарет и такого же больного желтоватого неба Москвы. Пора их на свалку! Только, может, в этих зубах больше личного, чем во всех записках, разговорах и делах. Зубы Беляева помнят вкус еды из детства, кровь драк, первый алкоголь и вкус смазки, металлический адреналин и безумный страх, боль и смех. Они пахнут, они старые, они кривые, но они помнят. А что расскажут керамические камушки во рту? — Долгий путь вы проделали! Признаюсь, довольно впечатляющий. Вижу, за жизнь вы и гроша не дадите, но я все же поторгуюсь. — Рабы, — хрипит Беляев. — Отпусти всех. Посмотри на меня. Посмотри на мои руки. Они в крови — это кровь твоих холуев и кровь моя, потому что рука устала бить. Не должно быть такого, что люди прикованы и по кругу ходят. Отпусти! Годо откинулся на спинку кресла. — Да как же я отпущу! От них кристалл запитан! Кристалл погаснет — тут все обрушится! С раб…отниками, между прочим. — Как так вышло?! — Что? — не понимает Годо. — Все! Почему тут какой-то кристалл с рабами? — А-а! Прошу не называть их так. Оттого, что они колесо крутят, рабами их называть нельзя. Думаете, отпустите их, и они начнут счастливо жить? Нет, тут же и останутся, только без всякого проку. Так и продолжат смотреть кино и жрать попкорн. — Неправильно это, — твердо говорит Беляев. — Не нужен такой капитализм. — О боже, — сокрушается Годо. — Причем здесь капитализм? Капитализм — это когда вы себе на триста процентов в прибыль торгуете и живете, а остальные — как получится. Только так и выходит — всегда капитализм. При любом раскладе. — Не при любом, — не очень уверенно возражает Беляев. — При любом, дорогой мой, при любом. При советах номенклатура пировала, пока обычные трудяги в очередях стояли за какой-нибудь ерундой. А при демократах все то же самое, только что рулетка поинтереснее стала. Вот вы кем работаете? Беляев на мгновение запинается и четко выговаривает: — Я сам от себя. — Самозанятый?.. Или вы о чем? Ладно. Вижу, что не с личного острова залетели к нам на огонек. Спину гнете, а хотите как? Хотите сами не гнуть, а чтобы другие гнули, так… — Никак я не хочу. Хочу всех в расход пустить. Раз одно и то же получается. — Это как? — смеется Годо. — Всех убить? — Лучше всех убить, тогда праведные в парадиз уйдут, а вот такие как вы поскорее кончатся. Годо как-то внимательно смотрит на Беляева. По лицу управляющего пробегает странная жутковатая дрожь, а взгляд из лукового становится тупым и жестоким, как у охранников. Мимика деревенеет и упрощается, будто в Годо утверждается рука неопытного кукловода. Меняется даже голос. — Ладно, чего лясы тогда точить. Бабу я твою убью, вот и все дела. Беляев в свою очередь изучает Годо и приближается к нему. — Это ты через него со мной говоришь? — Через него. Беляев с откровенным любопытством разглядывает Годо. Разумная тварь, получается. Не только охрану себе отращивает, но и такой вот гриб мозговитый. Значит, надо резать под корень, нечего тут рассуждать. А пиццерийная женщина поди уже давно не жива, а если и жива, то убьют точно. Ребенка надо только забрать ее, а то без матери расти будет. Нехорошо. Беляев привычным движением направляет молоток в голову. Тот податливо следует за рукой и страстно впивается в череп, раскраивая его, как страусиное яйцо. Вот и все, ТРЦ теперь сам без всего. Мицелий сейчас только подрезать как следует… Годо валяется на полу, его лицо дергается от агонии. Однако глаза оживают. — Ключ от кандалов в ящике. Левый, сверху. Беляев не торопится и следит за тем, как управляющий отходит. — Спасибо, что пришел. — Вот оно как. А я уж подумал, что ты ненастоящий, — признается Беляев. — Что тебя ТРЦ из себя пустил. — Не пустил, я врос, — пояснил Годо и смотрит куда-то в потолок. — Голова-то как болит… Добей что ли. Беляев пристыженно размахивается и острой частью молотка еще раз вскрывает голову управляющего. Гадко так ждать заставлять. Не ради болтовни же он молотком орудует. Ключ на месте. Теперь у Беляева их два. Один из ТРЦ наверх, один от оков рабов. А что там со зданием будет — дело десятое. Если все погибнут под завалами, то так даже лучше. Пусть все прекратится. Ничего интересного в кабинете не обнаруживается. Мониторы на стене по-прежнему горят и показывают жизнь внутри. По чреву ТРЦ бредут толпы людей — начинается кино. Скоро на экранах покажут веселые и занимательные картинки, и лица зрителей обратятся к яркому полотну. А потом пройдет время, будет "выкл", и все разбредутся по зимним норам. Поганое дело — вот так вот громоздиться на земле ради карнавальных представлений, торговли побрякушками и жратвой. Плотная масса ТРЦ вдавливается в грунт, теснит землю как булыжник, брошенный на цветы. Борщевик! Беляев качает головой и выходит в коридор. Буба и охранники все так же спят в неудобных позах, залив кровью пол. Подняв самокат, Беляев медленно движется в сторону кристалла, где рабы наматывают последние круги. Они смотрят один и тот же фильм, а в это время Шива-разрушитель, объезжая трупы, мчится спасать души. 6. И радость никак не запрятать Ритмичный шум скрытого маховика нарастает. Скоро по левую руку появится дверь. По пути обратно Беляеву не попадается ни одного живого охранника. Только тела, которые мешают ехать на полной скорости. Хотя стена тянется бесконечно и безнадежно, Беляев не унывает. Никакой логики в планировке коридора нет. Это уже понятно со слов Бубы. Нелинейное пространство. Значит, дверь нарисуется тогда, когда будет нужно. А тогда уж и неважно, как и куда ехать. Беляев притормаживает и настраивается на решительный бой. Внутри, где спрятан кристалл, наверняка последние силы ТРЦ. Там все закончится, и, может, погибнут разом и он, и здание, и оставшиеся стражники, и рабы, и пиццерийная женщина. ТРЦ словно угадывает мысли Беляева и прекращает свои уловки. Чуть дальше, впереди, материализуется ручка, а затем и сама дверь. Как раз так, чтобы Беляев мог разглядеть ее и вовремя остановиться. Что делать перед последним боем? Молиться бесполезно, ведь тогда придется обратиться к тому, кто отвечает за неправедный мир. Плакать расточительно — все стоящее отплакано. Тогда Беляев выуживает из кармана маленький флакон йода и наносит на лицо боевую раскраску. Так как зеркала нет, а смартфон валяется где-то среди трупов, Беляев может лишь воображать, каким получается рисунок. В мыслях рисунок устрашающий и отрешенный. Последний бой. Умирая, надо видеть умирающих врагов. То есть сражаться отчаянно и жестоко. Глубокий вдох. Выдох. Беляев входит в машинный зал, готовый к немедленной атаке. Но никого внутри нет, кроме рабов. Он слышит их нечленораздельное бормотание, слышит звон цепей и скрип колеса. Огромный кристалл, подпирающий потолок, мерцает, не подозревая о скорой судьбе. Под ногами хрустит попкорн. Беляев спускается в яму и ключом отпирает кандалы ничего не понимающих заключенных. Даже после того как падают цепи они по инерции продолжают толкать колесо, упершись взглядом в экраны. Но когда в поле зрения попадет Беляев с молотком, что-то происходит. Они как в прошлый раз бросают свое унылое занятие и возбужденно орут околесицу. — Драйвер! Драйвер! Беляев стоит, как вкопанный. Пиццерийной женщины нигде не видно. Вероятнее всего, она действительно мертва. Спятившие рабы носятся по залу, орут "драйвер" и хватаются за немытые головы. Ничего им больше не нужно в этой жизни. Даже нельзя наверняка сказать, что сильнее их так тревожит — отсутствие цепей или Беляев, сжимающий молоток. А Годо не врет, получается. И кристалл тухнет. Гаснут экраны с фильмом, зал погружается в полумрак. Бывшие рабы беспокойными обезьянами носятся по залу, иногда натыкаясь на Беляева. Но тому все равно — он ждет, когда ненавистный ТРЦ обрушится на него всеми десятью, двадцатью или сколько там этажами. Сначала наступает промышленная тишина. От нее мурашки бегут по коже, ведь крики и животные вопли рабов больше не глушит маховик. Что-то происходит важное, что-то замирает и завершает бег нервного тока по мицелию ТРЦ. В сумраке Беляев с отрешенным взглядом наблюдает за обезьяньим бегом освобожденных пленников. Потряхивает. Нет, не кажется. ТРЦ трясется, и тряска усиливается с каждой минутой. Это даже не толчки, а предсмертные судороги, как у зверя, подстреленного охотником. Разбит позвоночник: тело изгибается в нелепой позе, зверь мочится и обделывается, потряхивая лапами поломанного механизма. Наверняка все туалеты ТРЦ забили фекальными фонтанами, свет то гаснет, то разгорается, звучит какофония, и толпы людей бросаются к спасательно-губительным лестницам. Там их ждет давка, сплющенные грудные клетки, хруст ребер, удушье. Беляев опускается на колени и смотрит куда-то вверх, где в тенях прячется потолок. Тряска такова, что даже сидеть ровно невозможно. На голову прилетает первый кусок штукатурки и смешно и небольно ломается о голову. Тогда Беляев ложится животом вниз, чтобы обезьяны не раздавили раньше времени, и слушает смерть ТРЦ. Сверху продолжает сыпаться, и скоро к легковесной штукатурке прибавится плоть здания. Полетят куски бетона и арматуры, какие-нибудь технические кишки, трубы. Вены оголенных проводов вырвутся из стен и разожгут погребальный огонь. Беляев, однако, никак не умирает. Более того, сумасшедшие рабы чудом избегают осколков и все так же скачут по помещению. Искать пицца-даму бессмысленно, да и Беляеву к тому же все равно. Его наполняет удивительное и новое чувство завершения всего. Словно он отыскивает секретный ход к концу жизни, минуя все ждавшие его испытания и страдания, и ловко проскальзывает к самому важному и последнему. Где-то в темноте валяется верный китайский молоток. Скоро и друга погребет под завалом, а когда начнут выуживать тела, то никто внимания и не обратит на инструмент. А ведь сколько на его счету жизней! Беляев проводит рукой по воздуху, будто гладит молоток. Сейчас из-под потолка сорвется тот самый финальный обломок и привет. ТРЦ трясется и гудит. Воет от тоски, наверное. И особенно тоскливо от того, что ни одним обломком не удается ему достать проклятого Беляева, который смиренно разлегся в машинном зале. Вокруг Беляева нарастают сугробы из кусков стен, перекрытий, каких-то кресел, плитки, столиков и еще черт знает чего. Невидимый щит отводит все опасности, словно Беляев ценен и теперь, когда ТРЦ повержен и издыхает. Временами сквозь чудовищный шум нарастающего разрушения слышатся дикарские вскрики рабов. Резко становится холодно, а симфония обвала сменяется привычными городскими звуками, гудками и сиренами. Беляев медленно поднимает голову. Всего в пятнадцати метрах над его головой, под чернильным безоблачным небом, висит одинокое полотно экрана. Оно цепляется чем-то за часть опоры, развернувшись вертикально, и напоминает парус в штиль. Больше от ТРЦ ничего не остается. Только обломанные стены, сточенные как зубы наркомана, провалившиеся внутрь крыша и перекрытия. Где-то среди этого невозможного лабиринта покоятся сотни людей, которых Беляев приговаривает к немедленному переходу из мира куда-то прочь. Где-то там спит пицца-дама, Буба и вся его компания мучителей. Там же, разбитый вдребезги на осколки, похоронен и кристалл. Нет, ничего не отдавлено и не болит. Только все в белесой пыли, напоминающей нежный легкий снег. Беляев, бесконечно усталый, встает и озирается. Вместе с ним поднимаются и рабы с измученными, но теперь осмысленными лицами. Беляев подходит к одному из них и берет за руку. — Все кончилось, — уверенно сообщает он рабу. Тот откликается ответным пожатием. Беляев, не отпуская его, подходит к следующему рабу, пока все они не сцепляются в один хоровод. Один по сезону одетый Беляев и с дюжину полуголых людей, взявшись за руки, стоят посреди развалин и медленно, но согласованно раскачиваются. Вокруг уже вся Москва — с зеваками, бесчисленными и мертвыми глазами камер смартфонов, экстренными службами, бесстрастными фонарями и холодным небом. Где-то там, ослепленный московским светом и татарской роскошью, радуется бог. Один из изъянов его мира руинами искупает свое надругательство над землей. В голове… Или не в голове?.. Играет музыка. Очень знакомая песня. Беляев знает ее и задает всему хороводу ритм. Из горла, набитого строительной пылью, разливается аденоидное блеяние, которое подхватывают нестройным хором рабы: Не спи, вставай, кудрявая! |
