|
|
Яма Петр Андреевич жил жизнью ровной, всего понемногу, и хорошего, и плохого, но хорошего всегда, конечно больше было. Сам по себе Петр Андреевич был человек добрый, слегка мягкотелый, стеснительной, скромный и при том страшно сентиментальный и жадный до всего, что душу греет. Любил он порой прохожим улыбаться, детишкам в проезжающем автобусе ладонью помахать тоже любил, а обниматься… обниматься с товарищами своими он страсть как любил, хоть и стеснялся иногда, благо те сами его обнимать желали. За то он их среди прочего и любил. И очень уж расстраивался, когда кто-то хоть даже самый далекий знакомый, которого он и сто лет то уже не видал, вдруг мимо пройдет, не поздоровавшись, будто и не заметив, хотя и очевидно, что нельзя не узнать. Тогда Петр Андреевич бывало в тоску впадал, себя корить начинал, али может, сделал чего тому, да и позабыл после. И так мог долго размышлять и мысли эти в голове гонять, пока что-то хорошее светлое их не перебивало, благо такового хорошего и светлого у нашего героя бывало предостаточно Жизнь у Петра Андреевича была славная, на зависть многим. Работал он на складе, главным там был самым, коллеги его любили, хвалили за глаза и часто радовались, какой у них начальник светлый и приятный мужчина, да еще и работящий. Жил он в большом доме на 48 квартир, и все в этом доме друг друга знали и очень тоже радовались, что в квартире под девятым номером живет у них такой сосед как Петр Андреевич наш. Кроме того у героя нашего много товарищей было разных со школы оставшихся, с института, а кто и просто добрый прохожий, что однажды в ответ на улыбающийся взгляд Петра Андреевича также улыбкой ответил, а там уже пошло, и глядишь, неделя минула, а уже друзья, вода не разольет. Много, в общем, людей окружало Петра Андреевича, и для всех он был мил и приятен, но так уж вышло, что для каждого в отдельности был он просто хорошим знакомым, прекрасным соседом, славным коллегой, приятным собеседником, кому-то даже добрым другом, а вот близким и важным человеком он ни для кого не был. О, не поймите неправильно. Все любили Петра Андреевича, как родного, но ведь это как бывает, у каждого свое хозяйство, свой круг, свои заботы и дела, а Петр Андреевич хороший человек, всем он дорог, всеми он любим, но все как-то не так. Была правда однажды у него одна любовь большая, и счастливы они были, не передать, да только, что-то не так пошло, да и уехала она далеко. Петр Андреевич тогда не понял этого, расстроился, конечно, убивался даже, но решил, что так оно и надо, значит так должно. И жил дальше без любви, и без близости особой с кем-либо. Сам Петр Андреевич никаких проблем по этому поводу не испытывал. Он ведь везде вхож, везде ему рады, улыбаются, обнимают, смеются, словом все, что для счастья нужно. И вот однажды идет Петр Андреевич с работы, со склада своего. Шел он в тот день один, потому что спешил очень, все казалось ему, что дома плиту он не выключил. Весь день его эта мысль мучила, он ее все утихомиривал, в себе держал, отгонял на задворки сознания, но вот под конец смены уже не выдерживал и, хоть и не бегом, но шагом спешным и порывистым семенил домой, лишь бы сердце свое, наконец, успокоить, квартирку свою увидеть целую и не сгоревшую. И вот второпях, да под ноги не смотря, взял да и свалился в яму Петр Андреевич. Что за яма? Откуда? Никогда на дороге этой ям не было, а тут на тебе, яма, да еще какая, туда Петр Андреевич весь целиком поместился, да еще и место оставалось. Стоит наш герой в яме этой, в полный рост стоит и на прохожих глядит, среди них коллеги идут, а может и какие еще знакомые мелькают. Все с работ своих идут, уставшие, вымотанные, кто торопится быстрее до тепла и уюта добраться, кто по делам прочим спешит, а кто в своем кругу идет и беседы развеселые ведет. Думал Петр Андреевич окликнуть проходящий народ, чтоб помогли ему из ямы выбраться, а то сам он уж никак не сможет, видно через чур та яма глубока. Но подумав еще немного, решил, что повременить пока можно с этим, не время сейчас народу мешать своими проблемами, а дом в порядке будет наверняка, даже если и плита включена осталась, соседи наверняка позаботились, чтоб страшного ничего не случилось. Ну, так вот и сел Петр Андреевич в яме, а там и просторно даже оказалось, так он там и просидел до следующего утра. А там уже утро субботы, выходной значится. Тут, конечно, смех смехом, а Петр Андреевич снова подумал, мол, неудобно как-то людей в выходной день отрывать. Но ситуация уже сложнее была, тут уже и кушать хотелось, и за квартиру боязно как-то, так что Петр Андреевич дай, думает, подкараулю кого знакомого, чтоб незнакомца какого в неловкую ситуацию не ставить. А то ведь как бывает, идешь себе, а тебе какой-то неизвестный мужик чужой совсем кричит, о помощи просит, а тебе и дела нет, но и игнорировать неудобно, ведь есть определенные правила приличия и морали, вот и приходится людям через себя переступать. Такого наш герой не хотел, конечно, так что стал ждать лицо знакомое. И ей богу дождался, знакомых-то много у него. — Татьяна! — Кричит он из ямы. — Татьяна! — Та озирается, не понимает, откуда зовут. Смешная она женщина, тоже с работы его, только не со склада, а из другого отдела, для склада она хрупкая слишком. Сама по себе непутевая, но добрая, и все не видит, откуда голос до нее доносится. — Я тут, внизу! Это я, Петр. — А-а, Петр Андреевич, здравствуйте! — Наконец поняла Татьяна. — Чего это вы там делаете? — А вот я… — Растерялся что-то герой наш. — Вот тут я. А вы не могли бы помочь мне? — Да, конечно, только чем же? — Вопрошала Татьяна. "И правда" — подумал Петр Андреевич. — "Как же она такая худенькая слабенькая меня отсюда вытащит?" — А не могли бы вы мне еды немного сюда подать, а то я тут со вчерашнего вечера, и не ел совсем, даже водички не пил. — Жалобно проговорил он. — Да-да, конечно. Для вас все, что угодно. — Пролепетала та и убежала. А вскоре вернулась с едой, много еды накупила, и чаю даже в термосе принесла, небось, из дому взяла. — Спасибо, вам Татьяна, огромное, вы меня страх как выручили, даже представить себе не можете. — Да не за что благодарить, это же мелочи все. И тут она уж было уйти порывалась, а Петр Андреевич только сейчас и решился еще одно высказать. — Не могли бы вы Татьяна для меня еще одну небольшую вещь сделать? — Говорит. — Да, а что же надо-то? — Уже не столь любезно откликается Татьяна. — Можете вы, если вдруг встретите кого со склада, сюда ко мне прислать, мне это очень важно. — Хорошо. — Пожав плечами, бросила та. — Встречу, скажу. — Благодарю вас. Ушла Татьяна. Петр Андреевич поел, наконец, да чаем все запил, даже на будущее осталось. До ночи так никто и не пришел, видно не встретила никого или, может, встретила, сказала, да тот, кому сказали, решил, что дело не срочное. Но с другой стороны, а срочное ли? Еда есть, на дворе лето, дождя даже нет, так что все хорошо. Но тут еще вспомнил Петр Андреевич про квартиру свою, и так заругал себя, что не спросил Татьяну про квартиру, не слышала ли она, не случилось ли чего. И так опять забеспокоился он о доме своем, о соседях, они ведь по его вине и пострадать могут, и такая паника накатила, что до самого утра он и уснуть не смог, лишь после рассвета ко сну отошел. Проснулся только к обеду. Глаза продравши страшно перепугался, что видно пропустил коллегу своего, который прийти должен был, и совсем размяк оттого. Но как уже было сказано, Петра Андреевича все страшно любили, так что коллега, что действительно приходил, пока тот спал, вернулся еще раз ближе к вечеру, чтоб уж точно застать нашего героя бодрствующим. Это Ефим Арсеньевич пришел. Высокий он был, как известный милиционер из детской книжки, дядя Степа звался. Ефим Арсеньевич как в яму заглянет, как шею вытянет, на Петра Андреевича уставится, да и говорит. — Мне вон Танька сказала, что вы здесь. — Говорит. — Прийти сказала, я пришел по полудни, а вы спите, да храп стоит, что аж страшно. Думалось сначала, что тут работы какие ведутся строительные. Ну, я и ушел, вас не добудишься. Решил, попозже прийти, и вот пришел собственно. А вы это как здесь? Неловко Петру Андреевичу стало, что из-за него Ефим туда сюда мотался зазря, да еще и храп этот. В жизни Петр Андреевич не слышал храпа своего. Это немудрено конечно, как услышишь, коли спишь сам, вот и не знал, а другой никто и не сказывал до сего дня, вот и не знал, а теперь неудобно совсем перед коллегой. — Я приболел просто. — Говорит. — А-а-а. — Протянул Ефим Арсеньевич. — А меня на что звали? Задумался тут Петр Андреевич. — Ты не мог бы домой ко мне сходить, да проверить все ли там нормально, все ли цело, да и соседям моим передать, где я, да что со мной, а то волнуются, наверное. — Ну, могу, отчего ж нет, все равно ведь по пути будет. — Отвечал Ефим. — Сделаем. И ушел. А Петр Андреевич остался в яме сидеть. За вечер доел он то, что от принесенного Татьяной осталось, и уснул сытым, но беспокойным сном. Утром глаза продирает. Мимо люди топают, по работам своим идут. Вот и Татьяна тут. Вот идет она, а вот уже и к яме подходит. — Я Фимку встретила и все-все ему передала, как вы и просили. — Говорит она тихо-тихо доверительно. — Спасибо вам, Татьяна. — Ответ ей из ямы. Тут же и сам Ефим Арсеньевич. Тоже подошел, говорит, мол, к дому сходил, все там в порядке и чистоте. Соседям он тоже все передал, они сегодня прийти даже пообещали. — Благодарю вас, Ефим Арсеньевич. — Прямо в яме раскланявшись, лепечет Петр Андреевич. — Вы мне большую услугу оказали, я вам должен останусь. — Ах, да забудьте, что мне сложно, что ли? Мелочь такая. — Махнув рукой, отвечал Ефим. — Хорошего вам дня, Петр Андреевич, а я на склад пойду, работа зовет. — Да-да, конечно, и вам удачи. Так и распрощались. Вскоре после и, правда, соседи нагрянули. Столпились все у ямы и вниз на Петра Андреевича глядят да охи с ахами издают. А тот их успокаивать давай, мол, нормально все с ним, ему тут и тепло и не холодно и покушать приносят, правда, вот сейчас уже закончилось. — А мы принесем! Мы вам можем хоть каждый день еды носить, коли надо будет. — В один голос заговорили все соседи. — Спасибо вам огромное, дорогие вы мои. — Отвечает им Петр Андреевич, а сам про себя ругается, да только не на кого ему ругаться, сам ведь запутал соседей, начал зачем-то про еду говорить, только себя тут и ругать можно. "Дурак я" — Досадует. — "Как бы мне им донести, да так чтоб глупо не выглядеть, чтоб совсем обузой себя в их глазах не увидеть. Намекнуть бы". — А как там наверху-то у вас? — Спрашивает. — Давно я уже на асфальтовой тверди не стоял. — Хорошо тут, хорошо. — Отвечают ему. — Ну, в целом как обычно, знаете ведь. Не поняли. — Соскучился я уже тут сидеть, в яме этой треклятой. — С чувством выдохнул из себя Петр Андреевич. Ну, уж теперь-то очевидно все, теперь-то ясно им станет. — А ничего-ничего, Петр Андреевич. — Наперебой его соседи успокаивают. — Вот как выберетесь, так воздуху вдохнете, по сторонам оглядитесь, тут-то оно и сразу лучше все будет. — Да уж, точно. — Говорит, а сам про себя их матюками кроет, что ж тут-то, неужели непонятно. Правда призадумался тут же, ведь они не со зла такие, они видно думают, что дело тут плевое и вылезти в два счета можно, а он, дурак, все сидит. Может и вправду мало пытался, может и справиться тут можно самому, просто постараться нужно. Подумал над этим всем Петр Андреевич и таким олухом себя почувствовал, так он всех замучил из-за пустяков каких-то, да тут же зачем-то извиняться начал. А соседи все ни в какую, извинения не принимают, говорят, мол, ни к чему это, пустяки ведь, никаких проблем. — А я знаете, скоро выберусь уже, только вот еще немножко тут посижу, и выберусь, это я вам точно говорю. — Заверил их Петр Андреевич. И так убедительно говорил, что и себя самого в словах своих уверил. Так что решил он еще попробовать, просто упорства больше употребить на дело это, но лучше когда стемнеет, чтоб без свидетелей, а то мало ли, еще увидят его потуги жалкие, наверняка ведь не сразу выйдет успех. А соседи-то и вправду еды принесли, да много сколько, тут тебе и окорока куриные, да и грудки свиные, картошка, макароны, греча, пирогов три штуки, сухари сушеные, хлеба пять батонов да варенья две банки, ну и с чаем термосы конечно, куда же без чая доброму человеку в яме сидеть. Петр Андреевич долго благодарил, а потом еще столько же дивился добру всему этому. А потом на себя опять досадовать стал. Так он всех в положение обременительное поставил, а ведь и не съест всего, коли сегодня из ямы выйдет. Даже жалко стало, но что ж теперь вечно сидеть? Нет, выбираться надо. К вечеру вот еще к Петру Андреевичу коллеги подошли. Да и сколько их! Чуть ли не весь персонал склада пришел начальника своего навестить. И все смотрят, все здоровья желают, про настроение спрашивают. — А что настроение-то? Хорошее настроение, отчего ему плохим быть? — Смеется Петр Андреевич из ямы. — А мы за вас перед старшим начальством поручились, вам там отпуск бессрочный выдали, так что вы не волнуйтесь ни о чем. — Говорят складские. — Ох. — Вздохнул тот от изумленья. — Спасибо вам, чтоб я без вас делал, да только я скоро вернусь уже, так что срок этот недолгим будет. — Ждем вас, ждем. — Донеслись перебивающие друг друга голоса. Так и поговорили еще немного о делах складских, да и разошлись по домам. А Петр Андреевич все в яме сидит, да к ночи готовится, выбираться ему надо скорей. Часов Петр Андреевич с роду не носил, а телефон давно сел, так что время он только как в древности определить мог. Правда и этого он особо не умел, но вот стемнело уже совсем, на улице все затихло, народа нет — ночь значится. Собрался Петр Андреевич с силами, только все на добро, соседями принесенное, косится, жалко ведь. Решил тогда он сначала всю эту красоту из ямы на поверхность вытащить, а самому уже следом пойти. Так и сделал. Три часа ночи. Яма посреди улицы, не пойми, откуда взявшаяся несколько дней назад, и не огорожена даже ни чем, куда только коммунальщики смотрят, не понятно. У краев ямы этой еда разная выложена, а также термосы с чаем — красиво, хоть сейчас, не смотря на ночную темень пикник заряжай. А в яме человек. Он там уже не первую ночь, только сегодня что-то копошится, все не успокоится, то прыгает, то на стены лезет, а все равно все одним кончается — падает попой своей на дно ямное и сидит с пол минуты чуть не плача, потом снова лезет али прыгает, да за края цепляться пытается, но все всегда одним заканчивается. Так и вся ночь прошла. Петр Андреевич обессиленный уснул, и весь день проспал в беспамятстве. А пока спал он сном своим тяжелым, к яме вновь соседи пришли. Да и что же увидели они. Все добро, что было нанесено вчера, стоит у ямы краев, будто и не нужное. В яму заглянут, а там Петр Андреевич спит, а около него пара сухарей надкусанных валяется и еще пакет с ними не раскрытый. Это их он вытаскивать не стал, оттого что совсем они ему не понравились. Соседи-то конечно ситуацию всю по-своему поняли. Даже разобиделись на товарища по дому. Решили ему впредь только сухари эти и таскать, раз их он всему остальному предпочел. Ну и чаю еще все-таки решили приносить, а то, как же человеку в яме с сухарями и без чая? Петр Андреевич-то, когда проснулся, сразу свою ошибку понял, и так совесть его грызть начала, так неудобно ему было, и ведь не объяснишься тут уже, потеряно все. Хорошо хоть сухари эти поганые носят с чаем, и на том им спасибо, ведь и того они не должны, не обязаны, а делают, значит любят все-таки, а он дурак дураком. Так и длилось время, сидел Петр Андреевич в яме на сухарях сушеных с чаем горячим. Сидел себе и ждал не пойми чего. Выдумывал все что-то, чтоб люди поняли, как плохо ему, чтоб опустились к нему, да за руки схватили, да наверх вытянули, обняли, утешили и домой отвели, и чтоб все как раньше закрутилось. Последнее вот придумал — надо, мол, яму глубже раскопать, чтоб уж сразу видно было, что никакой человек из такой ямы своими силами выйти не сможет. Идея эта показалась просто отличной, и даже странно, что раньше она в голове его не возникла. Ну, значит, начал Петр Андреевич землю рыть вглубь, а выкопанное наружу выбрасывать, да подальше, чтоб подозрительностей не было. Вот так и рыл постепенно Петр Андреевич по ночам яму свою разрывал, да глубину ее увеличивал, а народ все приходит, кто гостинцы принесет, кто о здоровье справится, а кто просто поболтать зайдет, но все что-то никто не думает Петра Андреевича вытаскивать. Яма же тем временем, усилиями своего обитателя, все углубляется, а у героя нашего в голове мысли тревожные да угнетающие крутятся. "Ну не может же быть такого, что они и теперь думают, будто по собственной воле я тут нахожусь и в любой момент выйти могу, если только пожелаю". — Досадовал Петр Андреевич. — "Может и рад народ, что я тут теперь сижу, глаза, может, теперь им не мозолю, когда хотят — видят меня, когда не хотят — не видят. А то ведь приходил часто, наверно, где-то и навязывался, где-то излишним был, а ведь то все из добрых побуждений. Да разве важно это теперь, теперь-то все потеряно, так и забудут про меня совсем, и останусь в яме я навечно, никому не нужный, никем не любимый по-настоящему. Только вот одна меня любила, любовь моя первая, да и та ушла давно, оставила дурака". Но потом вроде бы взял себя в руки Петр Андреевич, мысли эти погнал к черту, решил, мол, как бы там ни было, хуже уже точно не будет, надо со всем этим кончать, да сказать уж честно, что не может он сам выкарабкаться, помощь ему нужна. Да и попросить о помощи этой, ну, не откажут же, а если и поморщатся, так пусть, лишь бы выйти отсюда, а то ведь скоро и дожди пойдут и холода стукнут, нельзя ждать больше. Вот уже и утро наступает. Правда, приход утра уже не так легко различим с глубины ямной, совсем уж глубоко стало. И все же солнце в раннее и к Петру Андреевичу заглянуло, а он сегодня весь на нервах, речь признательную готовит, боится, как бы совсем себя в чужих глазах не уронить, как не посрамиться. И так отчаян уже он, что, думает, первому же показавшемуся все и выложит, кто бы ни был это. Ждет, ждет, а все нет никого. Необычно это. Неужто бросили его совсем? Нет! Вот показался кто-то! Ефим это! Вот тебе и радость! — Ефим Арсеньевич! — Кричит ему из ямы наш герой. — Вы представить себе не можете, как я вам рад. — О-о, Петр Андреевич, а я вас сейчас еще пуще обрадую, у меня тут для вас сюрприз! — С задором слова растягивая, отзывается ему тот. И в это же мгновение еще народ показался, да много так, никогда столько еще не приходило, и все здороваются, все улыбаются, руками машут, поздравление выговаривают. — С днем рождения вас, Петр Андреевич, родненький вы наш! — Сыплется ему в яму. А ведь и правда! День рождение! Обрадовался Петр Андреевич, что столько народу пришло к нему, и так приятно, так тепло на душе стало, значит, любят все-таки! Ну, тут уж и праздник пошел, хоть и неудобно было конечно, но праздник есть праздник, ему никакие обстоятельства не помеха. Веселились до самого вечера, благо выходной день. Всей душой Петр Андреевич празднованию отдался, давно он таким счастливым себя не чувствовал. Хорошо ему было. Потом, конечно, все уже домой пошли, не вечно же праздновать, а Петр Андреевич сидит себе в яме своей вымотанный всем этим весельем, и на душе у него вдруг пусто стало. Праздник праздником, а он ведь все в яме и сидит, так и не сказал никому, да и как тут скажешь, посреди торжества, неуместно это, праздник тут, а он драму давай свою пихать, только настроенье людям портить. Ну а на следующий день тоже не стал Петр Андреевич ничего никому говорить. Решил, пообождать с этим нужно пару дней, а то мало ли что подумают. Может, решат, что вот, мол, увидел с каким все радушием к нему пришли, и сразу давай им свои проблемы на плечи накидывать, ишь наглость какая. Нет уж, лучше подождать еще, и так ведь столько ждал, пара дней погоды не сделает. Только вот ошибся Петр Андреевич. Погода как раз за пару дней и попортилась. Проснулся он одной ночью от холода. Он ведь в тот день и так уснуть не мог из-за дождя, но потом вроде тот прошел, и получше стало, а тут среди ночи мороз совсем пробрал. Разбитый весь, с мыслями спутанными очнулся ото сна Петр Андреевич, и так жалко ему себя стало, так обидно, а вместе с тем так злость взяла, и это тоже на себя родимого все. Вот ведь дурак, до чего довел. Ярость в крови вскипела, и давай он на стены бросаться, только что толку. Тогда Петр Андреевич то ли сдуру, то ли себе в наказание стал опять землю под собой рыть, и так остервенело со страстью, как сумасшедший какой. Потом и уснул без сил, даже холода уже не чувствуя. Проснувшись, Петр Андреевич с ужасом обнаружил, что вверху лишь маленькое пятнышко света, и уже подойди кто к его яме, не различишь никого. "А так и надо дураку" — Решил он, плюнул себе под ноги, сел и заплакал. Плакал долго, часа полтора, наверное, а тут что-то сквозь всхлипы свои усталые слышит, доносится что-то сверху, и голос такой знакомый-знакомый. Голову запрокинул, смотрит на пятно света вверх, а там силуэт только, не различить ничего, только голос знакомый, женский, тонкий такой, приятный. — Мне сказали, что ты тут сидишь, я тебя весь день искала, а ты тут. — Голос говорит, а Петр Андреевич все понять пытается, и вроде вот уже и понял, но как бы, не до конца, а голос все надрывается. — Ты там, Петенька, я за тобой пришла. Петенька? Так его уж давно никто не звал. Только мама звала его так, а она умерла давно. Ну и еще любовь его первая тоже Петенькой называла, но не может же быть… — Как же ты туда угодил, в яму-то такую, тебе помощь нужна, тебя вытаскивать нужно. — Ну, точно она, кто же еще это быть может, и сразу, прямо с ходу поняла все, какая умница. — Я тебя вытащу, ты только отзовись. А Петр Андреевич уже и кричит ей, да голос охрип за ночь на холоде, да ведь и дождь тоже был, совсем он ослаб, заболел стало быть, не докричаться теперь до такой вышины со дна. А голос сверху еще покричал, позвал его, и исчез. Ну, ничего, решил Петр Андреевич, еще придет, я тогда оправлюсь, тогда все хорошо уже будет. И так рад он был в тот момент, так счастлив мыслей этой. Она-то уже вернулась, конечно, туда, откуда приехала, и больше к яме не приходила. А народ городской все сухари с чаем носил да в яму скидывал, но, так как Петра Андреевича уже давно и не видно было, и не слышно, вскоре и это делать перестали, а потом и вовсе про яму забыли все. А Петр Андреевич, стало быть, пропал куда-то, про него потом тоже забудут, будто и не было никогда. Пройдет еще пара месяцев, про яму вспомнят. Непонятно, конечно, что за яма, откуда и зачем. Ну, и зарыли ее к чертям, чтоб не упал никто, она еще и глубокая, зараза. |
