|
|
Талант и поклонник Больше всего на свете писатель Григорий Клинов ненавидел писать. С тяжким боем и круговыми подходами к столу ему удавалось усадить себя за лист бумаги или экран ноутбука. Он заранее утомлялся от предстоящего складывания слов в смысловом порядке, от описания героев и внятного следования сюжету. Клинов тяготился своим умением писать и почти ничего не мог с собой поделать: он избегал свободного времени, старался всё своё время заполнить встречами с другими писателями, стремился каждую встречу завершить в баре, чтобы залитое вином сознание не говорило ему с укором: "Ну как же так, Григорий? Ты же — писатель. Ты уже много написал, но нельзя почивать на лаврах, писатель живёт лишь тогда, когда пишет новое. Где твоя бумага и ручка, негодяй? Перестань пить горькую…" — ничего этого Григорий и слышать не хотел от своего подсознания. Едва у него обнаруживалось свободное время, едва его ноги сами присаживались к удобному столу с подготовленной бумагой и чаем в стеклянном термосе для бесперебойного питания мозга на протяжении шести-восьми часов, как он набрасывался на бумагу и быстро-быстро писал, стараясь за этот каторжный срок написать как можно больше. Он погружался в написание только для того, чтобы поскорее вынырнуть. Но, едва пустое время сладострастно разводило перед ним свои стрелки, желая объять его и принудить провести остаток дня за письменным параллелепипедом (стол был антикварный, добротный, массивный), едва день как бы расчищался от порожних дел, как внезапное небо расчищается от туч, являя свою исходную голубую глубину, едва у него возникало время для листа бумаги, как Григорий судорожно хватал телефон и обзванивал своих друзей, назначая внезапную встречу. Лишь бы не садиться за написание новой повести, лишь бы не измучивать себя утомляющим вдохновением. Друзья знали эту привычку Григория к внезапным звонкам: он звонил и принуждал к встрече. Уяснив его манеру, друзья всё чаще оказывались недоступными именно в тот момент, когда Клинову нужно было срочно обрести предлог для бегства от письменного стола. Вот и вчера он провёл вечер со старым приятелем, которого не видел со школы и который был далёк от всего этого литературного мира. Его друг — Алексей Лапкин был школьным учителем математики, звёзд ни с неба, ни с земли не хватал, жил умиротворённо, без фантазий. Дети были, жена была. У него было всё, что диаметрально отличало его от старого школьного друга Григория Клинова. Клинов был для Алексея Лапкина известнейшим писателем, у которого вышло девять повестей и три сборника рассказов, о котором писали рецензии, которого даже показали по телевизору (пятнадцатисекундная фраза в репортаже с книжной ярмарки). Алексей Лапкин вырос робким кругленьким человечком, хотя в школе он был худосочен как Клинов и бегал с ним кросс на равных. В юности вообще не всегда можно угадать, к чему впоследствии склониться человек: к писательскому издевательству над собой или к методическому школьному отбыванию стажа. Звонок Клинова был для Алексея неожиданным и лестным. В суете он не сразу сообразил, для чего оказался нужен Григорию и согласился на встречу. Внешним поводом была презентация последней книги Григория Клинова, которая называлась "Утоли свои вначале". Лапкин ушёл из школы раньше обычного, оставив проверку школьных тетрадок на время после встречи. Это было непривычно, но он пошёл на сдвиг режима ради желания нового впечатления от старого приятеля. Григорий не обманул его ожиданий, и вечер оказался непредвиденно красочным. Друзья встретились возле библиотеки имени Достоевского на Чистых Прудах. Робкий Алексей по дороге на встречу спешно читал в вагоне метро последние рассказы Григория, чтобы наверстать упущённое и быть готовым к предстоящей презентации новой книги. Однако всё сложилось не совсем так, как рисовалось в воображении учителя математики. Григорий пришёл немного навеселе с одной книгой в кармане и с бумажным пакетом в руке. Из пакета торчало горлышко коньячной бутылки. Григорий протянул её Алексею, предложив приникнуть к напитку. Алексей как-то напрягся, но виду не подал, деликатно отклонив предложение. Григорий посмотрел на него с сарказмом, Алексей мгновенно вспомнил этот взгляд: Григорий точно так же смотрел на него все школьные годы, но время затёрло те неприятные ощущения и вдруг заново вернуло, удвоив неприятность момента тем, что теперь Григорий своим взглядом посмеивался не просто над школьником, не знающим жизнь, его взгляд как бы смеялся над всей сорокалетней жизнью Алексея. "Робость города берёт!" — сказал Клинов и сделал из горлышка лихой глоток. Когда школьные приятели вошли в библиотеку, Лапкин всё ещё не понимал, во что ввязывается, он, в общем-то, плохо знал взрослого Клинова, храня школьную дружбу в серванте памяти. Он не хотел признаваться, что жизнь их так разметала, что и встречаться им не следовало бы. Но он шёл за Клиновым в библиотеку, не предвидя развязки. Клинов сдал пальто в гардероб и стоял с книжкой и бутылкой в пакете. Алексей замешкался, пытаясь повторить гардеробный ритуал, да так от робости и остался в застёгнутой куртке. Он лишь пригладил рукой волосы перед зеркалом и замер в готовности. Клинов обшутил и это: "И тропинка и лесок, важен каждый волосок!" Вслед за Клиновым он вошёл в читальный зал. За столами сидели студенческие парочки, сообща склонившиеся над учебниками, пожилые одиночки смотрели в мониторы, листая страницы сайтов в поиске непредсказуемой информации, одна молодая девушка сидела без книги в огромных наушниках и слушала, судя по восторженному лицу, что-то суицидное. Алексей растерялся от тишины читального зала и рассеянного разнообразия лиц. Вдруг он увидел, как Клинов встал в центре читального зала, раскрыл свою книгу и начал очень громко читать: "Повесть "Оконце русской поэзии". Глава первая. Больше всего на свете писатель Тарас Нелепин любил писать. Страсть к писательству у Тараса Нелепина была неутолимой. Он был уже прославленным писателем, получившим за первую маленькую повесть "Сандро" несколько главных российских премий, его расхваливали и расхватывали на интервью, конференциях и книжных фестивалях, но он стойко противостоял излишней трате времени попусту и любой удобный миг использовал для того, чтобы уединиться и что-нибудь ещё написать. Он писал дома на подоконнике, переделанным под стол (прекрасен вид из окна на вечно живую Ордынку), он писал в гримёрной перед предстоящим интервью с маститым журналистом, он писал в такси по пути домой ранним утром после затянувшегося фуршета. После любого застолья, он собирал волю и мысли в кулак и писал, как мы мгновенно трезвея для новых текстов. Тарас был настоящим тружеником, преданным творчеству как любимой женщине. Было только одно обстоятельство, которое он никак не мог преодолеть — Тарас никак не мог ничего написать. Тут была какая-то загадка для него. Он видел сотни своих исписанных страниц, десятки файлов на компьютере росли день ото дня по итогам усидчивой работы. Но он никак не мог написать связный текст. Когда он брался за чтение того, что писал только что, то видел какие-то обрывки фраз, бессмысленные сочетания букв, длинные предложения, смысла которых не мог разобрать. Тарас грешил на компьютерный вирус, который искажает его файлы, но и написанное на бумаге было столь же непонятным при чтении. Но это только вдохновляло Тараса, и он каждый раз писал всё больше, "уходя в творчество с головой" — как он образно выразился в последнем интервью. На фуршете после презентации десятого издания первой повести директор издательства наставлял Тараса Нелепина: "Ну ты же как-то написал своего "Сандро", всего пятьдесят страниц текста, а какое народное восторжение! Главное умение писателя — вовремя остановиться". Тарас опрокинул холодный объёмчик водки в рот, кинематографично выдохнул и, втянув носом новый воздух, сипловато ответил: "Я ориентируюсь на Толстого, пишу много, сам знаешь". Директор раздражённо проговорил: "Ты только обещаешь. Я, конечно, Сергею Борисовичу обещал и выполню обещание, до двадцатого переиздания я твою первую книгу доведу, средства нам уже выделили, но деньги — это же не всё, ты должен понимать! У издательства есть своя политика, есть некий статус в литературном мире. Мы не можем слишком долго ехать на первой лошадке. Для тебя это также не очень хорошо будет. Скоро это станет совсем заметно и понятно. А тиражи сами себя не раскупят. Вот кладовщику на складе зарплата покажется маленькой, и он все твои пылящиеся тиражи сфотографирует и выложит в сеть, и будет скандал. Продажи мы нарисуем, конечно, но реальная фотография в современном мире может натворить массу больших бед". — Слушай, хватит тут кричать! — сказал с еле сдерживаемой угрозой бородатый студент, утопая испуганными глазами в глубине бороды. Он подошел к Григорию Клинову вплотную и прервал необъявленную презентацию. — Здесь читальный зал. Вы мешаете всем читать нормальные книги! Алексей Лапкин всё то время, пока Клинов раскатисто и чуть визгливо читал свою книгу, как-то замер и чередой скромных неосознанных движений отошёл к простенку между окнами и стоял, прислонившись к стене. Алексей боялся сделать или подумать что-то не то, он чувствовал, что происходит что-то непрогнозируемое, но боялся выйти из происходящего и показаться непонимающим. Григорий посмотрел на студента с бородой очень по-дружески: "Разве вы не пришли на презентацию книги?" — театрализованно удивился он. — Нет! — прячась за порослью на лице, ответил худощавый студент, — здесь библиотека, здесь все хотят тишины. Григорий Клинов обвел взглядом посетителей зала и с наигранной угрозой ласково спросил: "Кто здесь хочет тишины? Поднимите руки!" Посетители сидели, затаившись. Лес рук смиренно лежал на столах. Никто не желал участвовать во внезапном перфомансе. — Свободное безволие. Всё по Канту, — Клинов обвел ладонью публику. Студент вцепился в волоски в бороде и крутил их, мстя за свое бессилие. Алексей Лапкин шуршал спиной по стене и молчал. Григорий опустил глаза в свою книгу и продолжил: "Тарас Нелепин числился первым русским писателем начала двадцать первого века. На успехе его первой небольшой повести "Сандро" и держалась его многолетняя известность. Книгу переиздавали, записывали аудиокниги, по ней ставили спектакли, её перевели на десять языков. Правда, недобрые языки говорили, что тиражи и продажи все фиктивные, переводы сделаны и забыты, а по пабликам в соцсетях мелькало насмешливое клеймо маркетингового писателя. Совсем уже разозлённые языки утверждали о доходящей до родства дружбе Нелепина и важного чиновника в правительстве. "Но ведь и Лев Толстой был графом, а любим мы его не за это", — метко и тонко парировал яростный адепт прозы Нелепина — критик Дмитрий Пыхов. Пыхов писал о Нелепине проникновенные критические статьи, в которых, правда, не было критики, но которые были призваны прояснить "погрязшим в гиперинформационном болоте потребителям подлинную бриллиантовость Нелепина на фоне обрушенного литературного ландшафта". Помимо искренних критиков у Нелепина была дружная команда, которая вела его соцсети и обеспечивала непадающий уровень его упоминаемости в сторонних каналах информации. Нелепин должен был находиться в негаснущем фокусе актуального внимания. Он делал фотографии из Донбасса, куда специально ездил под прикрытием бригады спецназа. Нелепин видел и показывал себя народным автором, он и стиль первой повести построил на "снисхождении до уровня развития простой школьницы из глубинки" — как глубинкомысленно глубокомасленно писал Пыхов в тридцать второй рецензии на единственную повесть Нелепина. — Да выведите вы его кто-нибудь! — выкрикнула из зала читательница Мамардашвили. Григорий Клинов повысил громкость своего голоса ещё на одну ступень и продолжил, не реагируя на подлые выкрики из зала. — Вот это выдержка, вот это перфоманс! — восхищенно дрожал от испуга Алексей Лапкин, давно вспотевший в куртке, но не смевший звуком расстегиваемой молнии помешать чтению. — Нелепин, кстати, хорошо пишет, а у вас одна зависть на языке, — с испуганным достоинством произнёс развязного вида мужчина, сидевший в читальном зале со стопкой толстых литературных журналов. Клинов вскинул на него глаза, оценил ситуацию, просчитал противника, вычислил траекторию и, несмотря на коньяк в теле, ловко прошёл к его столу. Верхним в стопке лежал номер журнала "Знамя". "Разрешите?" — указал Клинов на журнал. Мужчина согласно кивнул от греха подальше. Клинов взял "Знамя" и, раскрыв наугад, громко зачитал: — Наскребали всей камерой. Толика хоронили по-русски широко, с избиениями родни, с полицией и больницами. Широкая русская душа широко ходит. Куб воздуха в камере был плотен от шушукающихся голосов. Убивали по-зверски, а хоронили по-христиански. Этот народ ни понять, ни победить нельзя... — Да выведите вы его кто-нибудь, — взвилась студентка с фиолетовыми волосами и татуировкой сердечка на шее. Администратор библиотеки — встревоженная женщина, избегавшая любой лишней эмоции, пригнулась за стойкой и уже звонила, тихо произнося адрес библиотеки в трубку. Клинов вернулся к своей книге и продолжил: — Тарас Нелепин любил полицию, он любил избыточно буянить в баре, доводя ситуацию до драки и затем, отойдя в сторону, ждать приезда уставших "хоронителей беспорядка" — как он их называл. Перед милицией он разыгрывал карту человека, близкого к администрации президента. Тарас Нелепин знал, что паразитировать нужно на всём живом, поэтому окружал свою фамилию впечатляющими непуганую публику регалиями и званиями. Злые критики, робко рассыпанные по интернету, писали: "У Нелепина поразительная бесчувственность к русскому языку. Понять его прозу вроде бы возможно, как возможно понять результат алгоритмического перевода с индийского на русский. Слова выглядят узнаваемо, они написаны кириллицей, но ни один простой Кирилл не испытает от чтения прозы Нелепина радости отстранения от суеты — ощущения, до сих пор посещающего нас при чтении Толстого или Чехова. Своеобычность языка этих писателей была способом создания живой дистанции между событием в книге и ощущением в душе читателя. Нелепин же не владеет даже проблесками писательского дыхания, его слова наглухо привинчены к событиям книги. Они означают только сами себя и даже меньше. Когда человек пишет: "цапнул зубами сгустки мороженого" — сложно заподозрить в писателе художественную чуткость. Тяжкий писательский сон преследует Нелепина. Сомнамбула не может не бродить словами по бумаге. Нелепин не может не писать, но писать при этом он тоже не может. В этом дурном колебании от безмысленности к бессмысленности…" Шумный шорох куртки и топот военных ботинок прервали чтение. В читальном зале возникла неожиданная, как авария посредине умиротворённо пустого шоссе, фигура Тараса Нелепина. Он был одет в модную военную куртку американского офицера, на груди у него красовались скромные плашки скупых российских орденов и нашивка отрицательного резус-фактора первой группы крови. — Остановитесь, Гаврила Ардалионович, остановитесь! — вальяжно протянул Нелепин, надвигаясь на Клинова. Вчера тебя выгнали, хочешь повторить? Клинов отвел руку с раскрытой книгой, которую Нелепин хотел было вялым жестом выхватить, и продолжил чтение: — Тарас Нелепин, президент союза писателей Российской федерации недавно стал директором библиотеки Достоевского, пытаясь еще одним символическим поступком приблизиться к вечным гениям. — Клинов, ты клинический идиот. Ты что в телеграм-канале у меня писал? Модераторы полдня комментарии чистили! — Нелепину хотелось покоя, но воли ему не доставало, — читал Клинов, ловко отшагивая прочь от надвигавшегося Тараса. — Ты мешаешь людям, давай выйдем на воздух, тебе нужна помощь. — Нелепин наступал, как карикатурный злодей комиксов. — Нет, нет, всем нравится, не правда ли? — Клинов отпятился ещё на несколько метров и призвал в свидетели оставшихся в зале читателей, давно превратившихся в зрителей. "Книга умирает, визуальность победит", — мелькнуло в голове Клинова, когда он увидел молчащие плоскости мобильных телефонов, на которые посетители снимали их импровизированный диалог с Нелепиным. — Вечность рождается на лету! — кивнул Клинов на новорожденных кинооператоров. — Слушай, ты вроде нормальный парень?! — с угрозой в голосе увещевал Тарас. — Нормальный парень здесь — ты, Тарас. Директор департамента литературы, шелковый голос министерства природы, молох империализма, красный барон культурной революции! — Клинов, прекращай! — брезгливо протянул Нелепин, — за тобой уже идут, довыступался, — Тарас кивнул в окно, где была видна остановившаяся возле библиотеки полицейская машина, из которой вырастали два полицейских чина. Алексей Лапкин глянул в окно и впервые в жизни ощутил на своей шкуре выражения "холодный пот", "потемнело в глазах" и "кутузка". Не ради этого он шёл на сегодняшнюю встречу. Он заискивал перед Клиновым. Не понимая его тексты, он списывал это на свою ограниченность, но теперь, оценив момент, как опасный для себя, Лапкин решил тихо исчезнуть, мелькнула мысль опуститься на корточки и эдакой незаметной манерой отползти. Но что хорошо для воображения, то для воплощения смерти подобно. Лапкин ни на какие корточки не опустился, а как был, стоя, тихим крабиком засеменил к двери. Клинов взял в руку орудие элитария и пролетария — коньячную бутылку — и сделал долгий глоток, не вынимая при этом снаряд из пакета, дабы не рекламировать правонарушение. После нарочито длительного глотка, он профессионально выдохнул и чуть более блестя глазами, чем надо, и чуть менее величественно выглядя, чем мог бы, сказал Нелепину: — Наконец-то ты войдешь в историю русской литературы, Нелепин. Ты останешься в веках человеком, который сдал в полицию писателя. А ты умеешь дела делать! Путь из бытия в небытиё — это полностью твоё! Нелепин наконец смог добраться до Клинова, который утратил былую ловкость, и выхватил из его рук книгу. — О, преданный поклонник. Прямо из рук рвет, — осклабился Клинов и облизал губы некрасивым языком. Лапкин уже добрался бокоходом до входной двери, уже почти покинул помещение, но входящие в дверь полицейские, не зная ещё, кто виноват и что случилось, уверенно и строго втиснули его обратно в читальный зал. — Побудьте здесь, — сказал ему сержант, профессионально оглядывая зал в поисках источника проблемы. Нелепин был хоть и никудышным, но всё же писателем, к тому же он был цепким продюсером и понимал ценность любого упоминания о себе, к тому же человек — это просто любопытная обезьяна. Поэтому Нелепин открыл наугад книгу Клинова. — Ну, кто так пишет? — покривил он душой, пробежав пару строк, — я всегда говорил, что без поддержки государства писатель хиреет слогом. Ты читал мою пятитомную биографию Маяковского? Несчастный человек был. Но пожар первой советской пятилетки высветил его историческую фигуру. Читай нормальные книги, свет разума побеждает чудовищ. — Тарас Нелепин продолжал листать книгу Клинова и бормотал, — ты просто больной, заблудший писатель, — говорил он как бы себе под нос, но так, чтобы всем, кто продолжал снимать его на видео, было слышно. Знающий толк в выходных данных книг, Нелепин заглянул на последнюю страницу издания и задержался в удивлении. "Что здесь делает Сергей Борисович? — поспешно соображал он, увидев знакомую фамилию. — А если всё это выступление Клинова — западня и спектакль, чтобы выманить меня из выстроенного образа и представить душителем литературы?" — Нелепин быстро прокручивал варианты, боковым взглядом опытного чиновника наблюдая продвижение наряда полиции по читальному залу. Попав в атмосферу библиотеки, полицейские как бы притихли, подчинённые генетическому благоговению перед возможным знанием. У Нелепина в голове прорабатывались варианты действия: "Я за две секунды это не решу. Чаша весов говорит о загадке. Зачем Клинов написал обо мне книгу? Это мне для политического смирения, возможно, для испытания и возмужания. Враги укрепляют мою веру. И все кругом снимают — что хорошо. Клинов пьян, а я свеж и убедителен. И в новостях будет солидно звучать: "Нелепин выступает против любых запретов, даже когда порочат его собственное имя". И Сергей Борисович — почему он в редколлегии издательства? Наверняка — это проверка, нельзя подать виду и клюнуть с размаху. Не так я ещё крепко в правлении сижу, чтобы сбивать шапки с панов. Нужно смирение. Выжду, а расправиться ещё успею. Жизнь длинна, как палка. Хорошая фраза, кстати, надо не забыть использовать". Нелепин, пропитанный умением перестраиваться на удобную в данный момент волну, включил смягчённую насмешливость. "Клинов, возьми книгу. Хороший текст. Мужественный. Хорошо приложил. Будет, над чем и мне подумать на досуге". Григорий Клинов уже терял ось происходящего, его, как профессионального алкоголика, быстро пробрали небольшие порции выпитого, и он лишь на какой-то звериной физиологии и несминаемом моторе разума держался на ногах и даже блеск пьяных глаз сумел погасить. Он отодвинул стул, стоявший рядом, и сел за стол, раскрыв выхваченную с полки книгу "Анатомия Анатолия". Григорий погрузился в воображаемое чтение, и Нелепин уловил, что и ему стоит сворачивать действо. Полицейский как раз добрался до Тараса: "Уважаемый, что шумите? Пройдёмте, пожалуйста. Вы мешаете". Тарас заученным движением наклонился к сотруднику и прошептал ему какие-то слова. Полицейский недоверчиво посмотрел на Нелепина, достал свой телефон и стал что-то искать. "Это я вас вызвал. Председатель союза писателей России. Проверили?" — полицейский читал в телефоне информацию и недовольно передёргивал плечами. Неприятное положение мальчишки для битья. Особенно, когда изначально приезжаешь с полномочиями. "Кто же здесь нарушал тогда?" — спросил полицейский, пытаясь сохранить статус важности и прося помощи у неприкасаемого Нелепина. И тут подал голос Григорий Клинов: "Вон тот товарищ, — протянул он руку в сторону Алексея Лапкина, замеревшего у выхода. — Вот он всем мешал, громче всех молчал и вообще не проявил себя никак. Он настроен против литературы, он против книг. Он не понимает творчество! И он, — Григорий преувеличенно покачал головой, — он читал запрещённую литературу. Даже мы с товарищем Нелепиным вынуждены были отнять у него книгу. Вот она", — Клинов показал на книгу в руках Нелепина. Полицейский посмотрел на книгу в небольшой панике, поскольку давно не читал и не знал, как сходу оценить текст. "Изымите книгу. Нелепин, отдай товарищу сержанту", — сказал Клинов. Книга оказалась у сержанта, а его напарник у двери загородил выход Алексею Лапкину, школьному учителю, попавшемуся как школьник. В рабочие дни Алексей временами сталкивался с властью в школе — директор оттачивал свою важность, распекая Алексея на общем собрании учителей, а тот слушал и молчал. И сейчас в библиотеке Алексей почувствовал себя привычно, когда на него строго взглянули блюстители закона. Он посмотрел на Григория Клинова через весь зал, и что-то живое и печальное захотело вырваться из его уст, но суета регламентированных отношений предстала перед ним в виде сержанта, который с усталой вежливостью попросил его пройти с ним. Алексей послушно пошёл за представителем власти. Живое и печальное слово потухло в груди, ему стало нечего сказать Клинову, вся череда лет, которые Лапкин жил, храня образ давнего друга, писателя, неподвластного существа с иной формой мышления, вся эта лента лет одним мигом потускнела, потеряла краски. Поступок Клинова как бы вынул душу из прошлого и заполнил его тоскливой обидой. Алексей Лапкин вышел из библиотеки вместе с полицейскими. Они смотрели на его фигуру, до обидного не способную ни на какие правонарушения. Весь вид Лапкина показывал, что он, даже если бы хотел, не мог ничего нарушить. Его лицо было лучшим алиби его жизни. Заметив, с каким недоумением переглядываются полицейские, Лапкин понял, что его отпускают. С ним даже не попрощались, просто пошли прочь к машине, заехавшей колёсами на тротуар. Алексей Лапкин посмотрел в просторное окно библиотеки и увидел, как Нелепин пьёт из бутылки в пакете, и как он что-то говорит Клинову, пока девушка с фиолетовыми волосами стоит рядом, раскрыв книгу в ожидании автографа. Алексей вдруг почувствовал себя одиноким не только сейчас, когда даже полицейские бросили его, он ощутил и всю свою прошлую жизнь как одинокое время, которое он провёл в надежде на чужую судьбу, судьбу своего школьного друга, который делал что-то не свойственное обыденному мещанину. И вся эта продлённая привязанность не просто исчезла, а наполнилась затягивающей пустотой, обесцвечивая живые моменты прошлых лет. Алексей припоминал, как он втайне от самого себя все эти годы искал информацию о Клинове, смотрел видео его скандальных выступлений. Алексей Лапкин посмотрел странный экспериментальный фильм "Путники". В кинокартине, снятой чуть ли не одним дублем трясущимися руками Григория Клинова, рассказывалось об особой расе — путниках, которые живут среди людей, ничем внешне не выделяясь, но которые, сходясь с человеком и становясь его второй половиной, начинают высасывать из человека все силы. Мужчина или женщина начинает ускоренно чахнуть, глаза тускнеют, интерес к жизни сходит к нулю, а путник, живущий с ними, суетится рядом, переживает, пытается помочь, водит человека по врачам, устраивает праздники и развлечения в попытке спасти "милого друга". Но человек гибнет, а псевдочеловек — путник — остаётся в одиночестве. И самое страшное в таком путнике — то, что в отличие от оборотня или вампира, осознающего своё отличие от людей, путник сам не знает, что он — путник. Он живёт в полной уверенности в своей человечности, но структура его тела, строение его разума — настроены лишь на уничтожение людей, при этом невозможно ни медицински, ни психиатрически определить, является ли живущий рядом с тобой человек путником или нет. Люди обречены вечно сочетать свою судьбу с другими людьми, рискуя попасть вместо человека на путника. Алексей временами вспоминал этот фильм, который жил с ним, как продлённый образ некоторых событий его жизни. Последние повести и рассказы Клинова Алексей уже не читал из опасения, что тот стал писать хуже. Первую повесть Клинова "Опыт футбольного болельщика посредине тайги" он прочитал сразу после её выхода лет десять назад, и эта повесть также жила и отдельными своими героями как будто проявлялась в его жизни (это была история пожилого футбольного болельщика, который перед смертью совершает сновиденческое путешествие по Сибири, где и остаётся навсегда). Видимо, Алексей был впечатлительным человеком. И, конечно, когда Клинов внезапно вспомнил о нём сегодня и позвал на презентацию новой книги, то его скрытный друг нафантазировал себе некое воздаяние за предыдущие годы одностороннего внимания и ожидал предъявить себя, объясниться перед настоящим писателем, каким стал Григорий Клинов за эти годы. Но в итоге Алексей Лапкин стоял у стеклянного полотна и смотрел, как за беззвучной прозрачной стеной, словно в немом, но цветном фильме, Клинов делает нелепые шаги по читальному залу и с размаху рушится на дешёвые подвижные стулья публичной читальни. Беззвучно коверкая рот, чрезмерно размахивая руками как дугами, к упавшему подбегает и пытается его поднять Нелепин, но сам падает на упавшего, и уже два пьяных оппонента возятся между движущихся от их движений стульев и т.д. Алексей покинул улицу, принёсшую этим вечером столько яркого разочарования. Он ехал в метро, не слыша туннельного грохота из-за шума мыслей в голове. Он вспомнил ещё один рассказ Клинова про вирус, который при попадании в организм излечивает от всех болезней, его назвали salvirus, и правительство боролось с ним, опасаясь, что население поголовно заразится этим вирусом и перестанет болеть другими болезнями. В городе ввели ограничения на посещение общественных мест, людей обязали носить маски, но salvirus всё равно распространялся и массово излечивал беззащитных граждан. Алексей вернулся домой и просидел два часа за проверкой школьных тетрадей. Его мысли летали далеко, и он порой усилием воли сосредотачивался на проверяемых работах и пересматривал их, проверяя самого себя, и видя, что он уже автоматически зачеркивает и исправляет ошибки в тетрадях. Это успокаивало его. Через дискриминанты и производные к нему возвращалось прежнее спокойное онемение. За окном стояла ночь, проникающая в душу, как общее настроение мира. — Мне просто нужно лечь спать, — сказал себе Алексей, — это всё воспаление чувств, встреча сбила меня с толку. Мне ничего этого не нужно, — сказал Алексей. И ему стало грустно от того, что странность этого вечера погрузится в череду уходящих дней и, отдаляясь, будет слабо мерцать невнятной возможностью. — Куда я полез? — ругал себя Алексей, засыпая и сопя, — доверился порыву, теперь ворочайся, переживай, — он повернулся на более удобный бок и продолжил самоедство, — был же школьный друг, дорогое воспоминание, хранил бы, что есть, ценил прошлое. Так нет — потащился на свидание. Надо было ещё одеколоном подушиться, — ругал и жалел себя Алексей, — я — просто идиот! На что рассчитывал?! — Алексей выдохнул, вздохнул, повозился под одеялом, перевернулся на прежний бок и промямлил про себя, — мне просто надо спать. Утром всё пройдёт. Я не знаю, зачем это всё, не знаю и… и… — вдруг кольнуло в его засыпающей душе, — это был хороший вечер. Но почему? — и долго ещё Алексей волновался под одеялом, пока мысли неопределённо возникали и гасли. Постепенно он и сам погас в глубине подушки под слоем одеяла и тихого комнатного воздуха. Москва |
