|
|
Румынская книга Мертвых Ряд румынских мыслителей, писавших в период интербеллума, активно развивали идею о том, что румынам присуще особое понимание смерти, уходящее корнями в древнейший дако-фракийский пласт. Подобные измышления об уникальности чувств, понятий и миссии каждого народа в целом характерны для той эпохи, которая в итоге разродилась ревностным национализмом. Однако самобытность румынской танатологии бросается в глаза даже в отрыве от идеологических мифов. Румынский похоронный церемониал сохранил в своей структуре множество архаичных концепций, начиная от взаимосвязи души и тела и заканчивая дендроцентрической моделью мира. Наиболее объемно они представлены в текстах ритуальных плачей. Причем этот репертуар нельзя назвать отжившим: по свидетельствам этнографов, в той или иной мере он исполняется в селах до сих. Типология варьируется от региона к региону: где-то погребальный комплекс воспроизводится почти целиком, где-то обрядовые действия выпадают из цепочки, вследствие чего некогда динамичный ритуал превращается в набор застывших формул. Причиной тому служит нарушенная передача знаний: как только люди теряют способность расшифровать обряд, он отмирает. Но в целом сельское население с его вековой памятью, не понаслышке знающее о том, что узы крови и почвы определяют судьбу, сохранило архаические представления о "том свете" фактически нетронутыми. Чтобы разобраться с народными представлениями румын о смерти, нужно иметь в виду следующие обстоятельства. Несмотря на очень раннюю христианизацию (IV в.) и общенациональную позицию православной церкви, концепция смерти все равно остается скорее языческой. Если в православной доктрине смерть трактуется как избавление от греховного состояния, то в народном понимании это разбойничий налет, после которого в крестьянской общине остается зияющая брешь. Это "античное" понимание Танатоса: смерть похищает человека так же внезапно, как сон и как любовь. (О "любви" смерти к человеку и сопутствующее желание "обладать" им обычно говорится в случае гибели молодого парня/девушки.) Нет и общего христианского представления о том, что душа по итогам мытарств попадает в объятья ангелов или когти бесов. Вместо этого она четко следует по заданному маршруту и приходит в Рай, причем Божий суд вершится именно по тому усердию и сноровке, с которыми душа преодолевает путь. Само понятие Рая в целом сопряжено с "краем предков", а не с Божественной вечностью. Соответственно, смерть предполагает долгое Великое Странствие к праотцам, в потустороннее царство, возглавляемое Господом Богом и всеми святыми. Отсюда и древнейший, сложный эвфемизм для покойника, который можно перевести на русский приблизительно как "белый странник" (белый здесь — цвет небытия, смерти, цвет савана). Далее мы рассмотрим этот посмертный маршрут души в мир мертвых и то, как он дублируется в мире живых[1]. По ван Геннепу, рождение, брак и смерть являются переходными состояниями. Они обставляются соответствующими ритуалами в три этапа: прелиминальный, лиминальный и постлиминальный. Следовательно, структура погребального церемониала образуется из трех групп ритуально-магических практик, направленных на аннуляцию прежнего состояния, подготовку к переходу в новое состояние и утверждение в новом статусе. По смерти покойника омывают и одевают в праздничный костюм. В прошлом нередко хоронили в свадебном костюме, для чего его хранили в течение жизни. Свадьба является эквивалентом смерти, а поскольку в состоянии перехода человек особенно уязвим для зла, свадебный костюм покрывает вышивка с апотропейным орнаментом. Подобные узоры с защитными свойствами вышивали и на исподней рубахе для умершего. Кроме того, территориально каждой зоне присущ характерный узор вышивки: по ней покойника узнают его предки в мире мертвых. Отметим, что в румынских сказках перед тем, как пуститься в странствие, герой обычно надевает свадебный костюм своего отца — это условие ему диктуют высшие силы (св. Неделя, св. Параскева и пр.) Представления о "том свете" вообще во многом совпадают с пространством народной сказки. По общепринятым верованиям, душа пребывает в своем родном доме два дня. На третий день, когда тело увозят на погост, она отправляется по воздушным путям в мир мертвых. Два дня подряд в доме звучат заплачки, обусловленные статусом покойника (ребенок, девушка на выданье, женатый мужчина, старуха и т.д.) и сожаления о бренной жизни, но они имеют скорее эмоциональный характер. Комплекс песен эсхатологического порядка, связанных с "Великим Странствием", исполняется непосредственно в день похорон. Практически во всех регионах Румынии он начинается с так называемой "Рассветной песни", или "Песни заряниц". В румынской мифологии заряницы — это первые лучи солнца, его сестры, зыны (женские духи). Итак, до восхода солнца в дом к умершему приходят три плакальщицы. Встав лицом на восток, они обращаются к "заряницам-сестрицам" с просьбой не спешить, не приносить с собой новый день — иными словами, остановить время, чтобы покойник успел собраться в последний путь. Не спешите наступать,
В некоторых вариантах рассветной песни заряниц просят подождать, потому что покойнику якобы не успели сделать "еловую домовину". При этом подробно описывается гроб, в котором мастера вырежут шесть-девять окошек. Через них к умершему будут проникать ароматы цветов, воздыхания родных, прохладный ветер, запах свежеиспеченного хлеба и ладана, свет от свечей и прочие напоминания о земной жизни — они будут утешать его тоску в вечной разлуке. Это демонстрирует необоримое желание живых удержать близкого человека в своем мире. Далее плакальщицы будят покойного "странника", призывают его поторопиться со сборами: омыть с тела "смертный пот", одеться в белое, взять с собой деньги, свечу и хлеб. Ион, очи открывай,
Любопытно, что три сестры-заряницы состоят в мифологическом родстве с тремя урситоарами — зынами, которые приходят к новорожденному спрясть нить его судьбы (т. е. отмерить долю). Являясь к покойнику, заряницы свидетельствуют его новое рождение в смерти. Следом исполняется основная "Прощальная песнь" с наставлениями покойному. Ему подробно расписывают, что ждет его во время странствия и какой дорогой ему идти. Без этих советов душа заблудится в потустороннем пространстве и непременно станет добычей злых духов, вследствие чего умерший не будет знать покоя и вернется обратно к живым, но уже как ходячий мертвец. Начиная с этого момента, мы можем наблюдать очевидные параллели с Египетской книгой мертвых и с табличками, найденными в захоронениях орфиков. Обязательный зачин — выбор между двумя путями, левым и правым. Левый путь зарос колючим бурьяном и обильно полит слезами, он не освещается, т. е. он в буквальном смысле дикий, темный — соответственно, он уходит в ад, в небытие. Правый путь освещен факелами, дорога проложена и возделана: на ней растет пшеница и душистые цветы "для странников", стоит вдохнуть их аромат, как забудется тоска по дому. Этот путь ведет в Рай. Умерший должен пойти направо. В самом начале пути, "у колодца на поляне, посередь трех холмов, где маки горят да пчелы жужжат", он увидит Богородицу, а дальше — Иисуса Христа, но в древесных обликах. Так, Богородица чаще всего фигурирует в облике цветущей ивы. Иисус Христос представляется как Древо Жизни, гигантское цветущее дерево ("Ой, то не дерево в цвету, а Господь наш в огненном кольце"). Т. е. народное сознание осмыслило их в дендрологических ипостасях, которые на определенном этапе были ему наиболее близки и понятны. В песнях, связанных с посмертным восхождением по дереву, о которых мы поговорим ниже, святые иногда располагаются в ветвях Мирового Древа (например, Богородица сидит в подвешенной люльке). Помимо прочего, такие мотивы напоминают нам об образе "Спас Лоза Истинная", возникшем в восточнохристианской иконографии в 15 в. Его изображения так же могли повлиять на народную мысль. Встреча с Богородицей и Сыном Божьим подтверждает, что душа движется в верном направлении. Далее ее маршрут пролегает через чудесные края. Это те же земные ландшафты, однако они подчеркнуто девственны, нетронуты: никто там прежде не проходил, росистая трава не примята, воды прозрачны, кругом стелется туман. Странствуя по ним, умерший должен пройти "пороги", или "заставы", или "препятствия" — их число варьируется от 9 до 24. Это определенные места, как правило, мосты, переброшенные через реки, ручьи и овраги. Там покойного поджидают "три молодца", "три девицы", "три жены" и т. д. Чтобы пройти, он должен дать им ритуальную мзду в зависимости от их пола и статуса: свечи и хлебцы, платки, цветы, холсты. Как и в земном мире, день на "том свете" сменяется ночью, но крова нет, и душа вынуждена идти дальше. Проводниками в ночи ей служат тотемные животные: волк и выдра. Выдра (или ласка) занимает особый статус в славяно-балканском пространстве. Ей приписывают ярко выраженное женское начало и, соответственно, акватико-теллурические функции: она является посредницей между землей и водой. На пути в мир мертвых она контролирует все источники, через которые должен пройти умерший. Поэтому в песне звучат такие наставления: Не пугайся ее,
Далее правый путь ведет через леса, хозяином которых является волк. Не будет преувеличением сказать, что это самый влиятельный зверь в румынской мифологии, от которого зависела жизнь и смерть, процветание и упадок. Даки ассоциировали с волком основные функции мужского начала, функции воина-охотника-пастуха, что развилось в обширный культ (его отголоски до сих пор звучат в скотоводческих регионах). Песни предупреждают умершего, что волк будет вести себя угрожающе, но к нему нужно безбоязненно подойти и назвать его "братом". Тогда волк проведет странника сквозь дремучие леса, ведь только ему известны все потайные тропы. Наставления в песнях звучат настойчиво, с повторами; плакальщицы практически умоляют покойного внять им, услышать, накрепко запомнить все сказанное. Он сможет успешно пройти все заставы, только если раздаст плату всем встречным и не испугается диких зверей. Тогда он выйдет в долину, на поле, усеянное пионами, по которому "истомилось его сердце". Речь идет о дикорастущем пионе темно-красного цвета: он часто фигурирует в народной лирике, знаменуя собой витальность и незабываемую красоту[3]. На этом поле идет непрерывный спор: там солнце спорит со смертью. Солнце настаивает на своем величии, на что смерть отвечает, что она стоит выше, поскольку беспрепятственно забирает себе всех, кто ей приглянется. Там же в долине стоит большой дом с окнами на восток и широкими воротами — дом, в котором пребывает весь род покойного: Там селенье наше,
Далее звучат советы о том, как вести себя с предками. Подчеркивается, что их ждут в гости в особые предпраздничные дни (например, канун Рождества, Страстной Четверг, когда для умерших готовили ритуальную трапезу): Они встретят тебя
Как вариант, встречаются и более христианизированные представления: Рай описывается как девять небес, населенных различными святыми, а на девятом небе восседает сам Господь Бог. К райским вратам ведет особенный мост — он узкий, как лезвие ножа, и душа идет по нему, ориентируясь только на огонек своей свечи. Это момент суда: у грешников свеча гаснет, и они падают вниз, в адскую бездну. Но чаще всего Рай представляется как великолепный сад, где стоят накрытые столы — там сидит Иисус Христос, Богородица и св. Николай. Душу приглашают разделить райскую трапезу. Поэтому в пути ей следует поторопиться, иначе она может опоздать и прийти, когда "врата затворены, столы пусты, свечи погашены", т. е. не попасть в Рай. Так выглядит путешествие "странника в белом" на метафизическом уровне. Что же происходит в это время с его телом? Вначале мы говорили о том, что погребальный церемониал состоит из суммы религиозно-магических практик, цель которых — должным образом подготовить покойного к переходу на тот свет, облегчить ему "Великое Странствие" и интеграцию в мир мертвых, в общину всех ушедших поколений, проживавших на данной земле. Исходя из этой масштабной задачи, на время похорон покойника обеспечивали всеми необходимыми атрибутами: в руки влагали крест, а на грудь клали свечу, отлитую по росту покойного и свернутую в спираль. Эта свеча должна была служить страннику "посохом" и освещать ему дорогу. Свечу зажигали дома в течение последующих четырех недель. Что касается хлеба, то для последнего пути выпекали хлеб кольцевидной формы с отверстием, похожий на русский калач. Лицо покойного закрывали полупрозрачным платком для защиты от сглаза; кроме того, чтобы попасть на "тот свет" и стать его частью, нужно отказаться от своей земной идентичности. В некоторых зонах в гроб под руку покойного клали инструмент: серп для женщины, лезвие косы для мужчины. Эти инструменты символизируют смерть пшеничного колоса, по аналогии с человеческой смертью. Но гораздо важнее то, что они относятся к колюще-режущим предметам из железа, а следовательно, обладают апотропейной функцией и защищают тело от злых духов. С той же целью в гроб могли положить и другие заостренные предметы: гвозди, веретена, ветви колючих кустарников и т. д. Однако в таких случаях решающими факторами являются причина и обстоятельства смерти, возраст умершего и его социальный статус. После выноса тела родственники затворяли окна и двери в знак того, что покойный отправился в последний путь, из которого уже не вернется. Далее разыгрывалось его прохождение по правильному пути через "пороги", или "заставы". Похоронная процессия останавливалась при выходе из дома и двора, на перекрестках дорог, у колодцев — ровно столько раз, сколько "застав" должен был пройти в их представлении умерший. К примеру, в зоне Клуж-Напоки (Северная Трансильвания) принято число 12. Исходя из этого, колокола на звоннице бьют по 12 раз с перерывами. Перерыв знаменует собой остановку, "заставу", на которой родственники раздают символическую плату: 12 свечей, 12 хлебов, 12 холстов, вытканных размером с покойного и т. д. В некоторых зонах (Буковина) на земле перед процессией расстилали полотенца, символизирующие собой мосты, по которым переходит умерший. Отметим, что шествие сопровождается импровизированными плачами — все наставления покойный прослушал еще в доме, теперь же его просто оплакивают, заставляя всю общину горевать и думать о неминуемой смерти. Плакальщицы замолкают при появлении священника: похороны завершаются по канонам христианской традиции, отпеванием и проповедью (заметим, что в Румынии развился жанр характерной погребальной гомилевтики). После чего гроб опускают в могилу и забрасывают землей. Этнографы упоминают о любопытном обряде с черной курицей — ее заставляли перелететь через могилу. Согласно поверьям, на том свете курица расклюет дорогу перед умершим и облегчит ему путь. Но уже в 19 в. этот обряд отмечен как устаревший. После похорон в обязательном порядке следует поминальная трапеза, которая дублирует трапезу души в райском саду или в доме предков. Как мы уже говорили, целью умершего является не просто пройти весь путь, но и влиться в великое множество предков, раствориться среди теней, утратив свою идентичность. Эта задача подразумевается в любом случае, вне зависимости от того, какой сюжет исполняется в прощальных песнях. Сроки такой интеграции в народном сознании варьируются от 40 дней до 1 года. В этот период ему оказывают посильную помощь домашними молитвами и церковными панихидами. По истечении времени умершего поминают только в специально отведенные даты — например, в Родительские субботы, и не отдельно, а в совокупности со всеми предками вообще. Выше мы упомянули, что в корпусе погребальных песен румын можно обнаружить отголоски дендролатрии (христианские святые фигурируют в облике почитаемых деревьев). Наиболее подробно эти архаичные верования разворачиваются в так называемой "Песни елового дерева", которая входит в похоронный репертуар почти во всех областях страны. "Песнь елового дерева" исполняют на смерть неженатого парня или девушки на выданье. Согласно поверьям, такой покойник будет ходить к живым, поскольку не растрачен его сексуальный потенциал. По этой причине его женят, разыгрывая похороны как свадьбу, а его символической брачной партией становится ель. Срубленное дерево привозят в дом к покойному, украшают лентами и прочей мишурой, везут во главе похоронной процессии и вкапывают в землю рядом с крестом на могиле. Данный ритуал имеет множество специфических черт, которые отличают его от "обычных" похорон, но мы рассмотрим только роль хвойного дерева и связанные с ним посмертные представления. Ель занимает центральное место в румынской танатологии: это Мировое Древо, Древо Жизни и Смерти, психопомп, проводник из одного состояния в другое. Ель фигурирует как на свадьбе, так и на похоронах практически во всех зонах (ближе к юго-востоку ее субститутом выступает любое фруктовое деревце). В ритуальном сценарии ель символизирует собой как жениха, так и невесту, т. е. конкретно "вторую половину". Однако дендролатрический культ ели подразумевает именно мужское начало в зените вечной молодости. Ель воплощает божественное бессмертие — но не умирающего и воскресающего бога растительности, а бога вечно юного, не знающего времени и циклов, не знающего зрелости и брака. Именно поэтому из всех культовых деревьев народной мифологии как на свадьбу, так и похороны молодым приносят ель. Сочетаясь символическим (и непорочным) браком с антропоморфизированной елью, покойный переходит на тот свет. "Песнь елового дерева" состоит из нескольких частей, со смысловыми вариациями в зависимости от пола умершего. В любом случае, сначала ее добывают, как добывают в сказках невесту: друзья покойного отравляются с топорами в горный лес и среди множества елей находят ту самую, суженую и обреченную, по особой примете: у нее есть иссохшая ветвь. Эта иссохшая, увядшая ветвь выводит ель из вечнозеленого круга, указывает на ее предназначение — отправиться в земной мир. То же самое происходит с покойным: равным образом его в самом расцвете поражает увядание, равным образом смерть вырывает его из круга живых и уводит в мир иной. Ель "оплакивает" свою участь: ей вольно расти в "середине мира", "на горе" (эти простые слова из плача лишний раз дают понять, что ель — это axis mundi, определяющая своим местоположением священный центр). Там веют ветры, сияет солнце и растет сочная трава, теперь же ее срубят и посадят в "скорбном местечке", "в углу сада", "в головах молодца", где она "сгинет". В ответ ей обещают, что родители покойного будут щедро поливать ее слезами, и она останется зеленой. После жалостливых переговоров дерево срубают и несут в село. Мать покойного "жениха" причитает (плач зафиксирован в Трансильвании): Молодец, молодец!
У ели многократно просят прощения за то, что пришлось ее срубить. Но дерево в принципе отличается характерной несговорчивостью. Симеон Флоря Марьян в своей работе (1892 г.) приводит несколько плачей, исполняемых двумя партиями в виде живого диалога между елью и душой. Приведем вкратце один из них. Смерть незамужней девушки преподносится как катаклизм: землю захлестывает бурлящее море (ср. мотив потопа, поглощение мира первозданными водами, откат в хаос). Все живое стынет в ужасе. Душа девушки стоит среди бушующей стихии на клочке земли — на могиле, и трижды обращается к вкопанной там елке. Немаловажный момент: каждую просьбу она сопровождает присказкой "Будь мне братом!" (в румынском языке слов "ель" — мужского рода). В первый раз она просит ель склонить свои верхние ветви, чтобы перебраться по ним над водой. Ель отвечает отказом: "Не могу, в ветвях моих гнездится красный сокол. Его птенцы заметят тебя, заклекочут, упадешь ты в море да утонешь". Во второй раз душа просит ель позволить ей взобраться на ствол и перейти по нему через воды. Ель снова отказывается: "На стволе моем сидит выдра, поджидает человеческую душу. Заметят тебя ее щенки, залают, напугают! Упадешь ты в море да утонешь". В третий раз душа просит ель протянуть ей корни. Ель упорно возражает: "В корнях моих расплодилась желтая змея. Ее змееныши заметят тебя, зашипят, напугают! Упадешь ты в море да утонешь". Душа отвечает: "Да будет так". И веско добавляет: ну ничего! Ведь у меня есть родной брат, а у него — двоюродные братья, и все они с топорами. Вот срубят они твой ствол да раскромсают на бревнышки, и сделают из тебя мост, и по этому мосту перейду я морские воды! Ель в смятении. Поразмыслив, она склоняется и позволяет душе на нее взойти. И душа идет туда, "куда ведет ее кручина, чрез бурную пучину", на тот свет… Здесь брачный союз осмыслен через одно из его свойств — породнение. Примечательно, что ель не желает вступать в родство с человеком, да и не может, поскольку от макушки до корней ее стерегут дикие звери, представители трех стихий. Дикий, стихийный мир находится в оппозиции человеку, но человек в силах этот мир укротить. Именно об этой власти над стихией упоминает душа девушки: ее кровные братья с топорами могут сделать из величественной ели рукотворный мост. Это отсылка к популярному сюжету из народной мифологии: Господь Бог сотворил мир с топором в руках, так и мужчины, работая топором, разрубая и созидая, уподобляются Творцу. Поражает и то, в какой целостности в этом плаче сохранилось архаичное представление о Мировом Древа-психопомпе, населенном обитателями трех миров. Безусловно, его самый точный аналог — это Иггдрасиль с орлом, белкой и драконом, хотя так же можно привести древо Хулуппу из шумеро-аккадской мифологии. Как уже говорилось, на похоронах ель несут впереди гроба, под траурным платком, макушкой вниз. Когда вся процессия движется в церковь на отпевание, от лица покойного звучит такая просьба к ели: Предо мной ты ступай
Линейное восприятие времени, трактуемое через образ безвозвратно утекающей воды, предстает как нечто зловещее, уносящее в забвение, в бездну. И наоборот: образ солнца, которое "ходит по кругу", тем самым задавая цикличность всем явлениям, гарантирует новую жизнь после смерти, только в ином пространстве. Перед нами вновь возникает "орфическое" распутье: у орфиков левый путь ведет к источнику забвения, а правый — к источнику памяти. Подведем итоги. В целом, народный погребальный обряд у румын происходит под эгидой церкви, как и дальнейшая поминальная деятельность: парастасы, панихиды, домашние молитвы, следование церковному календарю с его днями поминовения усопших. Но при этом акциональный и вербальный код всех обрядов демонстрирует языческую сущность, начиная с обращения к природному явлению, заре (заряницам) и заканчивая видением конечного пункта, "Рая". Народной танатологии вообще свойственна дихотомия право-лево, верх-низ, космос-хаос, свой-чужой — это, конечно же, отличает ее от нравственной проблематики христианской танатологии. Основной похоронный репертуар представляет собой собрание текстов эсхатологического характера, с пост-орфическими чертами, что лишний раз свидетельствует о богатом наследии орфизма в греко-римском мире. Красной нитью через весь церемониал тянется мотив Великого Странствия с прохождением определенных "порогов" и ритуальной платой мифическим существам: культовым животным, а также персонификациям человеческого возраста и статуса. Категория греха отсутствует; душа попадает в Рай благодаря своей предусмотрительности, расторопности — и помощи родных. Весь путь умершего на тот свет дублируется его родственниками в ритуальных действиях с целью не допустить обратного движения души, иначе оно приведет к катастрофе в пределах крестьянского мира (ходячие покойники, неурожай, падеж скота, пропажа молока у коров и пр.) Также в румынской танатологии в деталях представлена дендроцентрическая картина мира, а связанные с ней практики даже нельзя назвать реликтами. Они в полной мере являют потребность древнего человека устанавливать во время переломных событий (рождение, брак, смерть) в своем пространстве культовое дерево, тем самым маркируя место действия как священный центр. В свое время Мирча Элиаде трактовал крестьянскую веру на юго-востоке Европы как т.н. "космическое христианство", для которого характерно циклическое восприятие времени, наличие архаичных религиозных элементов и проецирование на всю природу таинства Христа. Вероятно, именно такое "космическое христианство" проявляется в румынских погребальных обрядах. Но, в любом случае, они хранят в себе цельные фрагменты живой Традиции, которая властно напоминает о себе даже в незатейливых строках. Библиография: Berindei, Cosmina-Maria: Morfologia eschatologiei în cultura populară românească Bodiu, Aurel: Elementele ale cultului funebru în zona Dealurile Clujului Csiszar, Corina Isabella: Omul călător în concepția Prof. Mihai Pop Eliade, Mircea: De la Zalmoxis la Ginghis-han Ilin-Grozoiu, Loredana-Maria: Cântecul ritual funerar — expresivitate şi semnificaţii simbolice Ilin-Grozoiu, Loredana-Maria: Motivul "Părăsirea casei pământeşti" în lirica funerară românească Marian, Simeon Florea: Înmormântarea la români Nogradi, Alina: Zânele Zori în mitologia românească a morţii Paşca, Melinda: Moartea la strâmoşii noştri Şişu, Vasile: Cântece rituale de înmormântare. Arborele din textele funerare. [1] Необходимо иметь в виду, что обрядовый комплекс может отличаться от зоны к зоне по всей территории Румынии, поскольку каждая зона имеет свои этно-фольклорные особенности. Поэтому мы будем говорить об общих характерных чертах, не вдаваясь в мелкие различия, которых может быть довольно много даже в одном регионе. — Здесь и далее в статье прим. авт. [2] Здесь и далее перевод с румынского — Ю. Горноскуль. [3] Относительно недавно румынский пион был утвержден государственными властями в качестве национального цветка. |
