|
|
Мертвая дочь Что это значит? Поместье, в котором обитал Адольфус Вальдштейн, выглядело брошенным и в некоторой степени даже мрачным и пугающим. Его поселенец вовсе не был преступником, но из-за холодного темперамента особой популярностью не пользовался. С тех пор, как он переехал в эти места, где почти не было ни одной живой души, он не обзавелся ни одним другом, ни одним знакомым. Казалось, ему нравится бродить средь гор и жить на отшибе, на отдаленной дикой долине у подножия Ретийских Альп, где они пересекаются с Богемским массивом. Адольфус был обручен, и в прежние времена его жена была красавицей. До сих пор она сохраняла кое-какие померкнувшие, почти исчезнувшие следы былой стати. Его жена выглядела как дама высокого происхождения — ее походка и черты лица отличались особой аристократичностью. Говорила она мало, однако, даже если вы ее никогда не знали, то ни за что бы не подумали, что ее молчание вызвано недостатком умных мыслей. В их семье был только один ребенок — бледная, но достаточно интересная девочка — Полина. Она была совсем маленькой, но без естественной детской беззаботности. Создавалось ощущение, что тень хандры, окутывающая ее родителей, оставила свой отпечаток и на ней — будто она ощущала всю тяжесть их несчастия задолго до того, как вообще могла понять, в чем заключалось их горе. Иногда Полина улыбалась, очень слабо но, тем не менее, ее прекрасная улыбка, словно теплый солнечный луч, могла убрать с лица тень ее безмерной печали. Девочка не отличалась выносливостью — в теле ее не было ни капли здоровья. Ей не было дела до прогулок по холму — она выбиралась на улицу только чтобы нарвать полевых цветов, которые принесет домой и разложит на коленях матери, чтобы сплести хилые венки. Родители обожали свою дочь. На всем белом свете они любили только старого слугу и большую венгерскую овчарку. Однако было ясно, что Полине долго жить не суждено. По крайней мере, ее жизнь казалась наполненной неясностью бездыханных надежд и страха. Она была не по годам высокой, но при этом хрупкой, словно стебель белой лилии. Во многом она походила на мать, пусть даже время от времени на ее лоб падала тень, отдаленно напоминающая мрачное выражение отцовского лица. Поговаривали, что, когда он брал с собой ружье и на целый день уходил высоко в горы охотиться на благородных оленей, он забывал о своей изначальной цели на часы. Сидя на каком-нибудь альпийском выступе, Вальдштейн взирал на долину, на свой одинокий домик внизу. Когда солнце заходило на грозовой восточной стороне, вечер медленно опускался на горные вершины, и начинал мерцать одинокий огонек в одном из окон его поместья, Адольфус утирал горячую слезу, собирал вещи и направлялся домой. Однажды ночью, до наступления кромешной темноты, когда ветра протяжно завывали, он вернулся домой. В гостиной, почти не обставленной мебелью, он увидел жену, сидящую напротив лампы и занятую вышивкой, а поодаль — бледный лик дочери, освещенный леденящим душу мерцанием угасающего огня в камине. Он застыл на пороге и нагнулся над своим ружьем. Мать и дочь знали это его настроение, а потому просто сохраняли молчание. Его глаза застыли на лице Полины. Никто не смог бы отвести от нее взгляда — черты ее лица были не такими, как у других. Не в том смысле, что какую-то отдельную черту можно выделить за уникальность, а в том смысле, что стоило однажды увидеть ее образ — и он навсегда поселится у тебя в голове. Может, все дело было в ее темных глазах — темнее черного? В ее волосах — точно смоль, которые выделялись на фоне мертвенной бледности щек, напоминавших белые розы? Глаза, словно смотрящие в душу и глубоко утопленные в печали, смотрели исподлобья. Но излишне строить догадки: никто не знал, отчего у нее было такое лицо, — в нем скрывалась тайна. У нее были длинные тонкие руки, испещренные синими венами, и тонкие пальцы. Ее прикосновение было настолько холодным, что леденило душу, но временами такое же касание ее пальцев оставляло на коже жар, как при лихорадке. Ее мать рожала много раз, но все дети умирали в младенчестве. Самым заветным желанием отца было увидеть сына, взрослеющего рядом с ним, и мужчина еще не отчаялся осуществить свое желание. Поговаривали, что его предсмертные наказы заставили б сына похлопотать. Полине исполнилось тринадцать. Внутри ее пожирала болезнь, и даже мать поняла, что смерть отнимет у нее дочь. Это был суровый приговор. Единственный ребенок ее сердца, — ее раздумья и мечты, единственный печальный солнечный луч, чей рассеянный и неуверенный свет озарил их одиночество. Полина была единственной, кого за тринадцать лет бессонная материнская забота смогла оградить от той напасти. Но зло преследовало их как рок, и этот рок еще не свершился. Она умерла осенним вечером. Девочка слабела с каждым днем, и родители видели это, но молчали. И она молчала. Казалось, ей больно говорить. Когда же девочка сказала о смерти, ее низкий мягкий тон был почти неслышимым для всех, кроме любящих родителей. Однако разум ее был занят беспорядочной, практически лихорадочной мечтательностью. Странно шли ее дни — сны, жизнь и далекий мир чаще мелькали перед ее глазами, чем яркость действительности. Часто все угасало. Хотя глаза ее были открыты, она уже была окутана тьмой. Девушка жила среди тайн и нематериальных форм какого-то призрачного царства. Страшно было бы узнать все то, что происходило в глубине души одинокой девушки. Это был осенний вечер — солнечный, но некрасивый, тихий, но не безмятежный. Она подошла к ручью, спускавшемуся с гор. Ручеек образовал лужу и целый журчащий каскад в двух шагах от двери. Быть может, она внезапно потеряла рассудок, потому что мать, стоявшая у окна, видела, как ее Полина торопливо шла через поле. Она пошла ей навстречу и вот осталось только протянуть руку, как дочь издала слабый стон и, упав вперед, обвила холодными руками шею матери и в агонии посмотрела ей в глаза. Это длилось всего мгновение. Темные глаза застыли — они поблекли от смерти. Мать отнесла тело в опустевший дом. Если ее отец и плакал, то по ночам, скрываясь от чьих-либо глаз. Овчарка выла над трупом своей молодой хозяйки, а старая домработница сидела у не зажженного очага и горевала, словно о своем первенце. Адольфус зарядил ружье и ушел в горы. Пришли и священники, и несколько простых крестьян, стоял и гроб. Ее вынесли из комнаты, и Вальдштейн последовал за мертвой дочерью. Процессия двинулась по долине. Печальный звон святого колокола смешивался с похоронным пением. Наконец процессия скрылась из виду, ибо кладбище находилось среди холмов, в нескольких милях от поместья. Мать осталась одна. Она упала на колени, подняла глаза и сложенные руки к Богу и молилась — горячо молилась от всей души, — чтобы Он не проклял ее и следующего ребенка. Молитва была почти нечестивой, но женщина была в отчаянии. Как смеем мы ее судить? Прошел год. Уединенный дом, не покинутый своими жильцами, все так же стоял в Богемской долине. Жена Вальдштейна родила ему еще одного ребенка. Надежда теплилась в его груди, когда он с отцовской гордостью спросил, не родился ли вдруг мальчик. Но вновь родилась дочь, и его надежды не оправдались. Окрестили малышку Полиной. Много долгих дней и тоскливых ночей мать склонялась над колыбелью, проливая горькие слезы в мыслях о дочери, похороненной на церковном дворе среди холмов. Девочка же росла, но цветущих жизненных сил в ней не наблюдалось. Редко она страдала от острой боли, а ее плач, словно неестественный для столь юного существа, напоминал стоны подавленного горя. Прошло много времени, прежде чем она встала на ножки и пошла. Когда же девочка наконец сделала свой первый шаг, то сделала его без каких-либо предварительных усилий. Время шло, но ничего не менялось. Полине исполнилось десять. Филиппа часто с материнской нежностью указывала мужу на сходство, которое, на ее взгляд, существовало между их живой дочерью и той, которую они схоронили. Вальдштейн, слушая жену, устремлял проницательный взгляд своих темных глаз на дочь и ничего не говорил. Сходство действительно было поразительным, почти сверхъестественным. Она была такой же высокой, такой же бледной девушкой с черными, глубоко посаженными глазами и длинными, темными, как черная смородина, волосами. Ее руки были один в один руки первой Полины. В их прикосновении чувствовалась та же будоражащая холодность. Ее манеры, ее нрав, ее голос, ее движения, ее привычки и, прежде всего, выражение лица — это особенное, неописуемое выражение — были такими же. Мать любила подмечать это сходство, но отец, хотя и пристально смотрел на нее, все же время от времени вздрагивал и быстрыми шагами измерял комнату. Иногда, бывало, он выбегал в ночную темноту, точно человек, одолеваемый дикими идеями и страшными мыслями. В Богемской долине у них было мало удобств и совсем не было роскоши, присущей жизни. Филиппа бережно хранила всю одежду, которая принадлежала ее усопшей дочери. Теперь, когда девочка достигла возраста предшественницы и так походила на старшую дочь, Филиппа любила иногда одевать ее в платье сестры. Бледное дитя носило платье с удовольствием и говорило об умершей Полине, почти как ее хорошая знакомая. Однажды ночью мать сидела с иголкой у лампы, а чуть поодаль, около угасающего пламени камина, пристроилась о чем-то задумавшись дочь в простом белом платьице, которое когда-то принадлежало ее покойной сестре. Надвигалась гроза, и вскоре пошел сильный дождь. В комнату вошел Вальдштейн. Его взгляд остановился на дочери, и в тот же миг он в ужасе вскрикнул, но вскоре овладел собой и с дрожащими губами сел в дальнем углу комнаты, где с ним была его овчарка. Казалось, пес уловил направление взгляда своего хозяина. Его взгляд устремился на Полину, и животное зарычало. Странным было то, что собака, казалось, никогда не любила этого ребенка. В тот момент девочка так погрузилась в свои собственные мысли, что, вероятно, не заметила, как вошел отец. Атмосфера в комнате была наполнена мистической загадочностью, и голубое мерцающее пламя падало на лицо Полины, освещая ее слабую улыбку — О боже! Это!.. Это!.. — закричал Вальдштейн и упал без сознания на пол. Жена и дочь поспешили на помощь. Он очнулся, указал на Полину и четко произнес: — Филиппа! Отправь ее в кровать! Тихим шагом дочь пересекла комнату. У двери она хотела поцеловать мать, но Вальдштейн издал громогласное: — Не смей! — И, поднявшись, захлопнул дверь со страшной силой. Филиппа часто видела, как дичал ее муж, но редко его поведение было таким странным и возбужденным. Если бы она знала, что пришло в его голову, она бы совсем не удивилась. Он наблюдал слишком долго и пристально, и сейчас он больше не мог продолжать скрывать страшную правду. Дело было не в одной лишь бледной красоте, которой она напоминала свою сестру, не только во внешнем ее виде — он знал, он чувствовал, что вторая Полина, родившаяся после смерти ее сестры, была та же Полина, которую он похоронил. От этой мысли его охватывал ужас, которому Адольфус не мог противостоять. Но даже сейчас он не поделился своими мыслями с женой, и они молча ушли в спальню. Секрет его души, который, однако, он днем и наяву не рассказал бы, Филиппа почерпнула из его бессознательного бормотания в глухие ночные часы. Тяжелым свинцом легла на ее сердце возникнувшая из ниоткуда догадка. Ее материнский инстинкт боролся с ней и с тысячами доказательств, заполняющими ее память и лишь подкрепляющими догадку. Эта борьба едва не лишила ее рассудка. Полине, которой двенадцать лет назад мать отдала свое сердце, часто снились сны с таинственным значением, которые она пересказывала матери, когда никого не было рядом. Через несколько дней после этого вечера, дитя, пришедшее на место мертвеца, рассказало Филиппе о своем сне. Девочка пересказала его, и Филиппа содрогнулась, услышав точное повторение сна, который она так хорошо запомнила с давних времен и хранила у себя в сердце. Даже во сне, казалось, что по какой-то ужасной случайности, Полина вновь жила. Время по-прежнему шло, и бледное дитя превратилось в девушку. Ей исполнилось тринадцать. Незнакомец мог бы подумать, что она еще старше. Было ясно, что она тоже умирает (У отца было мрачное сомнение, жила ли она вообще). Дочь никогда не говорила о покойной сестре. Она в целом редко говорила. Но когда ее спрашивали, все ли в порядке, она мотала головой и указывала рукой в сторону церковного кладбища. На это церковное кладбище одной светлой лунной ночью пришел ее отец. Идея была той еще дикостью... Он решил вскрыть могилу дочери и посмотреть еще раз на ее гниющие останки. Его любопытство имело причину, в которой он боялся признаться даже сам себе. Адольфус рассказал церковному сторожу о своем намерении, и, хотя старик не догадался об истинной цели, он взял лопату, кирку и быстро приступил к выполнению. Погода ночью была переменчивой: ветер то налетал порывами, то затихал в пугающей тишине. Тусклый лунный свет падал на белые надгробия, и тени проплывающих облаков скользили по ним, словно привидения. Сторож работал усердно и уже достаточно глубоко раскопал могилу. Вальдштейн стоял возле него. — Я до сих пор не докопал до гроба, — произнес старик тоном, граничащим с изумлением, — но могу с завязанными глазами указать на это самое место, куда опустил его своими руками тринадцать лет назад. — Продолжай копать, ради всего святого! — сказал Вальдштейн, и сердце его начало громко стучать в груди. Наступила короткая тишина. — Копать бесполезно, — заключил пономарь, — я раскопал все вокруг того места, куда положил гроб, и да хранит меня Пресвятая Дева, там не осталось ни следа ни от него, ни от тела. Вальдштейн судорожно застонал и прыгнул в могилу, но напрасно: пономарь не соврал. Только он снова вышел на лунный свет, как на его плечо легла холодная рука. Он вздрогнул и, обернувшись, увидел, что рядом с ним стоит его дочь. — Полина! Боже мой! Почему ты ушла так далеко от дома? Да еще ночью, когда ты и так слаба. Это погубит тебя. Она не обратила внимания на его вопрос, и, устремив спокойный взгляд на могилу, сказала: — Отец, я скоро буду лежать там. Была тринадцатая годовщина со дня смерти Полины. Полноводный ручей хрипло журчал в горах, ведь бурную осень уже предвосхищала зима. Ставни окон верхней комнаты были закрыты. Филиппа сидела у постели своего единственного оставшегося больного ребенка. Страдалица подняла бледное и измученное лицо. Ее темные глаза, казалось, блуждали в бреду лихорадки, она с трудом произнесла: — Матушка, должно быть, это странное видение, но мне кажется, что я уже жила раньше и что мои мысли были счастливее и радостнее, чем теперь. Филиппа вздрогнула и почти с ужасом посмотрела на свое дитя. — Это сон, Полина, один из тех снов, которые снятся, когда устаешь. Успокойся, милая, час сна поможет тебе. Как она и сказала, Полина уснула, но эта дремота мало чем помогла. Все ее тело судорожно вздрагивало, грудь вздымалась от неестественных ударов сердца, руки попеременно хватались за покрывало, словно желая разорвать его в клочья, и поднимались вверх к голове, где пальцы путались в локонах ее угольных волос. Губы беспрестанно шевелились, зубы стучали, дыхание было коротким и густым, словно оно должно было стать ощутимым для органов чувств. Зазвучал ужасный предсмертный бред, и бедная мать поняла, что близится момент расставания. В одно мгновение все стихло. Хватка руки ослабла. Грудь более не вздымалась с каждым вздохом, а биение сердца прекратились. Губы раскрылись, но дыхание жизни, обычно струящееся между ними, исполнило свое предназначение и навсегда исчезло. На лбу выступила влажная испарина — последний признак агонии, который давала угасающая жизнь. Той ночью Вальдштейну снился сон. Полина, завернутая в простыню, стояла напротив его кровати. Лицо ее было бледно и прекрасно, как при жизни, но под складками савана он видел отвратительную фигуру скелета. В глазах будто двоилось: могила раскрылась сама по себе, а другая Полина разорвала на себе погребальные одежды и мертвым взглядом глядела на отца. Адольфус вздрогнул и проснулся. Под дверью его покоев мелькнул странный свет. Кто там бродит в поздний час? Он откинул занавески. Луна еще не взошла. Необъяснимое побудило его броситься в комнату, где лежало тело дочери. Он прошел по коридору. Дверь в комнату была открыта: овчарка лежала мертвая у порога, а труп исчез. Перевод с английского Essential Liberty. |
