|
|
Еще по одной До поезда далеко, если ты в деревне и видишь в ожидании только голые шпалы впереди да позади себя. А вокруг — тишина и листва неслышно шевелится. Сложно сейчас побыть одному и сосредоточиться, волнение сильно колет грудь. Хочется расслабиться, укрыться где-то до отправления, но не на этой голой станции из пары сгнивших досок да разбитого фонаря. Решаю пройтись, времени много — что деревья за спиной сгущаются не пугает. Прохладный ветерок как на подмогу появился. Так приятно позволить ему пощекотать твою шею и потеребить волосы. Вот и признаки деревенской жизни начинаются под ногами. На дороге — какие-то перышки, дощечки и прочий сор. Вот бы напроситься к кому-то, хотя бы у крылечка посидеть, посмотреть, как цыплята бегают возле сеней. Вон впереди видна хата, огород, только будка пустая — собаки нет, значит, самому постучать можно. Стучу — ни слова. Но слышу голоса идут из дома. Открываю дверь — сидят люди за столом и пьют. И меня зовут к себе, сажусь рядом. — У меня от станции поезд через четыре часа. Не могу там ждать, тоска. — Проходи, — говорит щуплый старик, который сидит поодаль, чуть в тени. За столом еще тучная бабка, старая, она напротив меня. И рядом с ней кто-то тоже сидит, но, как и у старика, его лица толком не видно. У бабки на плечи падают распущенные волосы. Она сидит в рыхлой ночнушке, такой же как и сама. Все пьют водку из какой-то бадьи. Водка чистая, не мутная, просто зеркальная. Бабка берет стопку, слегка отпивает, затем закусывает огурцом, а потом опрокидывает и всю стопку. Я тоже пью. Водка очень хорошая, мягкая. Идет время, мы выпиваем. Прошу собутыльников узнать время и расписание сегодняшних поездов. Дед достает замусоленную газету и сообщает мне, что мой поезд 10 минут назад отошел от станции. Предлагаю еще выпить. Бабка продолжает слегка отхлебывать, закусывать, а потом опрокидывать всю рюмку полностью. Приятный прохладный воздух в хате успокаивает. Водки меньше не становится. Я уже никуда не опаздываю и не успеваю, поезд ушел. Опьянения я тоже не чувствую, хотя прикидываю, что выпито уже немало. Я как будто, напротив, трезвею. И понимаю, что наконец-то начинаю лучше видеть лица своих новых знакомых. Напротив меня сидит моя покойная бабка, рядом — покойный дед. Кто-то еще есть напротив, но он пока в тени, хотя у меня есть прекрасное чувство, что я его тоже знаю. Еще по одной, пожалуй. ______________ Сажусь на свой поезд. В купе прохладно, хотя на улице духота. С утра хмызил дождь. Как всегда на верхней полке. Хочу поскорее на нее взобраться, ни с кем не говорить, ничего не рассказывать и не слушать. У меня уже начали слипаться веки, когда взвизгнула купейная дверь, и появились мои попутчики — два импозантных старика. Хотелось бы сказать, что они старички, но старички — это что-то приветливое и уютное, домашнее, доброе. А эти сразу были дистанцированы от меня своей отчуждающей и обязывающей к определенному поведению элегантностью, от которой сразу становится очень неловко, но которую ты и подчеркиваешь только своими вниманием и стеснением. Они начинают располагаться в купе, старики смотрят вокруг так, словно ищут, над чем поглумиться. Каждое их движение громкое и чеканное. Грохочут сумки, бутылки с водой. Я насчитываю четыре удара, два из которых, бутылки, звучали одновременно. Похоже на отменную работу могильщиков, каждый расправился со своим углом, они могли бы устроить вальс гвоздей — цинковый пляс на костях. Оркестр, закрепляя результат своей работы, играл бы все громче, раздражая, лишая сна и провоцируя меня на грубость. Ехидное старичье адаптировалось на новом месте, отыграв всеми своими движениями дьявольскую какофонию. На что они способны еще? Однажды мне довелось ехать в одном купе с женщиной и двумя ее маленькими детьми. Помешанная мамаша сразу превратила купе в утробу, в которой она продолжала взращивать своих чад. Заставленное горшками, лишенное воздуха, все пространство вокруг рыгало, пердело и испражнялось, повинуясь самым естественным законам. Дела с плацкартными вагонами, конечно, обстояли гораздо хуже. Особенно, если у тебя оказывалось нижнее место. Возле которого тут же возникает какой-нибудь паскудный немощный взгляд, сразу извиняюще пялится, словно говорит тебе, что обязательно скоро что-то попросит. Уступить нижнее место, закинуть сумку, опустить сумку, помочь достать белье, плед, расстелить постель, укрыть пледом с наступлением вечерней прохлады и, разумеется, как можно быстрее задушить подушкой, провонявшей хлором. Но этого не случится, все же постараюсь продержаться — не желаю разбазаривать свою злость на внешние обстоятельства, я ведь еду домой, а без подарочка являться нельзя. Паскудное старичье думает обезоружить меня своими холеными пиджачками. Поезд тронулся. Сразу же оживились и наполнились раздражающей жизнью все его закоулки. Дребезжали рельсы и резкие голоса проводников, разносящих чай в толстых стаканах, которые судорожно колотились о стены вычурных подставок. Старики уселись друг против друга, синхронно поставив на колени свои пухлые сумки. Один из стариков достал сверток, напоминающий газету, а второй достал ручку. Первый старик развернул сверток, и мне удалось увидеть, что он открыл газету, на странице которой был кроссворд. Поворачиваюсь к стенке и пытаюсь уснуть. — Чай! — проводник бессовестно протискивается в мой сон, чай он не предлагает и не спрашивает, хотим ли мы его, он о нем просто заявляет. Старики косятся на проводника, переглядываются между собой, молчаливо и несколько насмешливо, затем ехидно скалятся и на несколько мгновений застывают в своих гримасах. Невозмутимый проводник двигается дальше, заявляя о чае в других купе. Ненатурально натянутые мышцы стариков похожи на редкие и сложные потуги обессилившего калеки, который вдруг чему-то внезапно обрадовался. Калека с большим усердием шел к этому выражению лица, подобию улыбки, он не может позволить себе сразу его отпустить, он продолжает напрягаться и поддерживать радость — ведь все должны увидеть его достижение и зафиксировать это в своей памяти. Калека никогда не подозревает, что его гримаса есть глумление над происходящим и самой жизнью. Прикованный к своей постели болезнью — лучшие ремни безопасности, калека даже рад своему положению, он может ничего не решать и спать, сколько вздумается. А боль, или какие-то ее деформированные в этом теле формы, он может даже и не испытывать. Или испытывать равно как и здоровый человек может испытывать обычную усталость. Засыпая пытаюсь вытянуть ноги, но они упираются в стену. — Домок из шести досок. Четыре буквы. По вертикали. — Гроб! Голоса стариков звучат так, словно они два профессора, разводящие потеху над неподготовленным студентом. Один старик скребет ручкой, другой смотрит, правильно ли записывается данный ответ. — Г-ро-б, — чеканит он. Смотрю вниз. Старик с правильным ответом наклоняется над кроссвордом, его острый нос нависает над ним так, словно он хочет отметить на карте только что открытые земли. На его оголенном черепе тоже можно ставить отметины, впрочем, они там уже есть. Это пятна, старческие пятна, которыми со временем почти у всех покрываются руки, ноги, шея, лицо. У этого старика ими покрыт гладкий череп. Вот его карта. Интересно, что будет вон с тем пятном, если на него плюнуть? Оно расплывется так же, как расплываются размытые водой чернила? Это изменит его прошлое? Хочу присесть, но высота купе не позволяет этого сделать на верхнем месте. Расслабиться не удается, наверху нельзя даже толком вытянуться. Но спустя время мне все же удается уснуть. И как назло я проваливаюсь в сонный паралич. Время проходит, а ночная ведьма все также настойчива. Мне от нее никуда не деться, может, она образец постоянства и родства, и даже предлагает мне у нее чему-то научиться. Валяешься, как оглушенный, в нелепых позах, смотришь по сторонам и не понимаешь, сколько проходит времени. Не могу двигаться, чувствую резкую и неприятную боль в зубах, словно некий силач пытается стиснуть мои челюсти, он намерен остановиться только тогда, когда они раскрошатся. Купе в холодном тумане, который обволакивает стариков и меня. — Гроб, — глухо смеется старик, давший правильный ответ. Я слегка различаю его силуэт и скалящийся рот. Он размахивает рукой туман и повторяет правильные ответы. Первая стоянка. Просыпаюсь в вагонной духоте. Старики, схватив свои пиджаки, шмыгнули на улицу. Каждый вернулся с пакетом. Они купили себе по курице. В купе очень душно, это мешает спать, кожа покрывается неприятным потом и раздражением, зудящей потницей, тело пахнет серой и солью, чем-то больным. Так начинает пахнуть смерть, когда обнимает стариков, заключает их в свои земляные трупные объятия, от которых не спасает ни один парфюм, душ или тщательный выбор тканей в жаркий сезон. Глаза закрываются, и я опять погружаюсь в оцепенение. Надо мной вырисовываются тонкие фигуры, они рассматривают меня, размахивая плотный туман, что-то шепчут друг другу. Они сладко чавкают, и на мою простынь из их ртов капает жир. Надо мной туда-сюда пролетают рулетки. Фигуры совещаются. Просыпаюсь. Грудь невыносимо болит, как и все тело. Медленно спускаюсь к своим попутчикам. — Присаживайтесь, — говорит один из них, сворачивая со стола газету с мелкими костями и грязными шкурками. Выхожу из купе в коридор. За окном уже начинает темнеть. Деревья проносятся мимо моих глаз так быстро, что постепенно превращаются в один широкий мазок. Это моя своеобразная медитация. В тамбуре спертый воздух, оставленный курильщиками запах раздражает и бьет по голове. Деревья несутся все быстрее, иногда ты можешь с радостью увидеть их очертания, понять, что это еще деревья, когда на темнеющем небе вырисовываются их ветки или верхушки. Представляю, как с каждой минутой лес становится все ниже, деревья словно наклоняются, горбятся и превращаются в людей, которые заметают полами своих длинных одежд оставшиеся позади следы. — Далеко едете? — справа стоит средних лет человек, он вышел покурить, в одной руке у него пакет с табаком, в другой — бумага. — Домой. Пассажир по-отцовски усмехнулся. Смотрю в окно: множество фигур подметают дороги пушистыми вениками. — Что это они делают? — Кто? — ...уж так заведено... — голос одного из стариков обрывается, когда я возвращаюсь в купе, они молча на меня смотрят. Засыпаю на своей полке. Мы долго ехали до следующей станции. Мне невольно пришлось слушать, как старики оживленно говорили о ней. Станция N. была похожа на торговый пятачок, на котором местные, помимо прочего, продавали обувь своего производства. Обувь была полностью ручной работы. И люди, которые ее делали, жили в маленькой деревне рядом. Это восхищало стариков. Один из них сказал мне: — Непременно примерьте что-то на станции N. Присмотрите себе новые туфли, местные там делают очень хорошую обувь. Вдоль торгового пяточка, слева и справа, стояли продавцы, они держали в вытянутых вперед руках обувь, у кого-то у ног стояли клетки с кроликами. Бесшумные кролики слегка подергивали своими носиками. Однажды я спряталась внутри скотного двора, чтобы подсмотреть, как дед будет рубить кроликов. У нас был каркас старого холодильника, внутри которого хранили газовые баллоны. В тот день баллон увезли, и холодильная камера, освобожденная от своих внутренностей, послужила мне идеальным убежищем. Я завороженно смотрела, как дед отрубает топором головы взрослых кроликов. Я не плакала, просто смотрела и не могла оторваться. К сожалению, я не могу полностью вспомнить свои ощущения. Подобная сцена произошла чуть раньше, когда я с такой же завороженностью наблюдала за осыпающимся с отцовской сигареты пеплом, который прожигал его футболку. Зияющие дыры на футболке с покрасневшей кожей были похожи на окровавленные шеи обезглавленных кроликов. … Это были необыкновенные башмачки. Невероятные башмачки Дороти, изумительные туфельки Золушки. Маленькие метафорки на коньячках, растопыренных, как сломанные пальцы, в разные стороны — неестественно и грубо. Продающие отрешенно кивали. Я держалась на этих пришитых в разные стороны каблучках, пришитых так, чтобы на них и стоять толком не получалось. Но я сделала один шаг, следующий. |
