|
|
Дети Весеннее ясное солнце пролилось по детской площадке, доверху заполнило рты радостью жизни. Распарившиеся в веселой беготне, словно проснувшиеся по ошибке от этого еще обманчивого тепла, дети издавали тысячи задорных звуков, лепили мокрые снежки, ползали, норовя подхватить друг друга за ногу и кубарем скатиться по останкам снежной горки. День замер, ленивой дремотой накрыл сидящих по скамейкам взрослых. На одной из таких скамеек удобно развалились две мамочки. Подставив лица скупому теплу, они умудрялись греться одним лишь весенним предчувствием, смотреть за детьми и болтать. — Знаешь, Юль, все-таки жить сейчас опасно. Растить детей опасно, а надо. Никуда от этого не деться, — сказала Вика и грустно улыбнулась, — Надо дать жизнь. Что еще сделает женщину женщиной в полном смысле? Наслаждаясь радостью материнства и праздной болтовней, мамочки поддерживали в себе нервную бдительность и не сводили с детской площадки глаз. И пока некоторые из детей барахтались в мокром снегу, другие барахтались еще только в утробе, доставляя мамочкам приятное неудобство. — Ты знаешь, я согласна, конечно, но отчасти. Во-первых, я не считаю, что это прямо какое-то предназначение. Нет, скорее дополнение. Не только, скажем, карьеру сделать, женой там быть, но и стать матерью. Такой бонус к самолюбию, к самореализации, понимаешь? Юля нервно заерзала, на секунду потеряв Витьку из виду. — Да вон он, с моими ползает. Из тоннеля одна голова торчит, — ухмыльнулась Вика. Вика привела гулять двойняшек и радовалась новому ребенку, поскольку он был один, да еще и мальчик. Юля, напротив, должна была вот-вот подарить Витьку крохотную сестренку. — Ну и потом, — продолжила Юля, придя в себя после очередного материнского стресса, — Я не считаю, что растить детей сейчас так опасно. Ко всему привыкаешь. Иначе можно и в сумасшедший дом попасть, если только тревожиться. Надо уметь радоваться. — Да как не тревожиться? Юля, ты новости вообще читаешь? А что вокруг делается? Сколько детей воруют, сколько педофилов развелось, — громкоголосая Вика при слове "педофил" как-то посерьезнела, оторвалась на миг от своих двойняшек, выделявшихся одинаковыми ярко-красными куртками, и перевела взгляд на сидевшего поодаль мужчину, — Вон, сама посмотри! — Куда? — Юля удивленно распахнула ресницы и проследила за взглядом Вики, — Да брось. Ну сидит, мало ли. Может с ребенком пришел. — Что-то я не видела, чтобы он с ребенком пришел. И ребенок этот мифический какой-то. Ни разу еще к нему не подошел. Как сидел один, так и сидит. — Слушай, ну это паранойя уже у тебя. Да, сидит мужик. И что? Твои-то к тебе хоть раз подбежали? Да и пусть один пришел. Сидеть на скамейке — еще не преступление. — Ага, это пока не преступление. А если он там шурудит вовсю? — Вика прищурилась, но залитый солнцем темный силуэт сидел абсолютно неподвижно и, казалось, даже дремал. — Спит, что ли, — сказала Вика, — Или подсматривает. Значит без детей пришел. Педофил. Точно. Юля расхохоталась. — Ну все, Вика, хорош, не смеши, — едва восстановив дыхание сказала Юля, — Я понимаю, мы вот в девяностые росли. Тогда да. Тогда опасность на каждом шагу. Шприцы, помню, в почтовом ящике лежали. И клей за гаражами. И холодно… Минуту помолчали. Наконец, Вика не выдержала: — Знаешь, ты Лиду помнишь? — Какую еще Лиду? — Юля хотела посидеть в тишине. — Ну эту, напротив в доме живет. У них девочка еще такая светленькая, в первый класс пошла вот. — А… Ну да, и что с ней? — С ней ничего. Ни с девочкой, в смысле, а с Лидой самой. С девочкой тоже, учится, все хорошо. Только Лида рассказала тут. Она же в детском саду работает. Сурдологическом. — Каком-каком? — переспросила Юля. — Сурдологическом. Для глухонемых деток. Так вот. Вышла она на днях вечером на прогулку с детьми. А одна воспитательница говорит ей, мол, последи за моими, я телефон в группе оставила. Вернулась, в общем. Заходит в группу, свет включает в игровой. Телефон взяла со стола, глаза подняла как-то ненароком и видит: в спальне мужик стоит в темноте. Неподвижно стоит и все. Она думала, может родитель чей, знаешь, подошла ближе. Вы, говорит, что здесь делаете? А он резко поворачивается. Глаза какие-то бычьи, больные. "А я нет, я ничего, вот, кровать поправлю сейчас и пойду". И резко так одеяло как-то дернул. И тут же из группы выбежал. На лестнице его тоже видели. И никто его не узнал. Вышел за территорию и пропал. Короче, не родитель это. А кто — никто не знает. Начальство в ментовку даже заяву не накатали. Втык дали всем, чтобы бдительнее были, а себя подставлять не хотят. Вот так. Нигде безопасности нет. Ни в государственных, ни в частных. В частных недоедают дети. А мать не знает, работает с утра до ночи. Такие деньги несет, чтобы детки развивались. А тут так вообще проходной двор. — Можно няню нанять, если деньги есть. У тебя Валера хорошо же зарабатывает. Сейчас камеры можно поставить. С телефона заходишь, смотришь, — Юле стало не по себе от собственных нелепых возражений. Она поежилась, нервно мотнула головой, будто пытаясь сбросить возникшую перед ней картину. Но неподвижный силуэт в темноте детской спальни никак не пропадал. Вика тоже как-то помрачнела: — Знаешь, а ведь это специальный все-таки детсад. Там режим особый. Дети в понедельник уходят и спать остаются, да причем только те, за кем маргиналы родители не пришли. Дети наркоманов, в основном. Алкашей всяких. Ты представь только. Ночь. Лежит глухонемой ребенок, который даже пищит с трудом, не чувствует громкости своего голоса. Такие дети часто звуки во сне издают. Они из-за глухоты развиваются с трудом, учатся говорить полжизни. И невралгия у каждого первого, отклонения у многих. Лежит такой мальчишка, никому не нужный, спит нервным болезненным сном. А существо это лежит под кроватью и ждет, когда ночная няня уснет или уйдет вовсе. — Страшно, Вика, прекрати, — Юля судорожно зарыскала по детской площадке, и словно каким-то материнским якорем уцепилась взглядом за Витьку. Долго она не могла еще перевести дыхание. Вика грустно заметила: — А домой няню тоже жутко. Придешь так, как-нибудь с работы, а она выходит на порог и говорит: в какой руке? В левой? Не угадала. В обеих. И за волосы две головы отрезанные из-за спины вытаскивает, будто велки капустные. На говорит, сама свой суп вари. Мать ведь одна способна двойняшек отличить. А тут на лицах такое застыло, такой детский крик, что ни разум, ни полные слез глаза не позволят узнать ей собственных детей, иначе лишится она и глаз, и разума. Юля оцепенела. То исчезала из виду вовсе, то вновь из-за горки мелькала Витина синяя шапочка. Глаза ее заслезились, но Вика, будто не видя этого, не унималась. — А в Керчи… А как под "Кролика Питера" заживо дети сгорели… А у него ушки, лапки мягкие были, теплые… — Замолчи! — вскрикнула Юля и проснулась. — Ничего, ничего, подремли еще, я за твоим присмотрю, — сказала Вика, но задремать Юля больше не могла. Сердце неистово колотилось. Юля посмотрела в небо. Словно под мерный грудной барабан наползали и пожирали Солнце густые, опухшие от серого яда облака. Так посидели они вдвоем еще какое-то время. Наконец, Вика позвала своих девочек, попрощалась и ушла. Похолодало, и постепенно дети и взрослые разошлись. Юля осталась в каком-то нелепом ступоре, пока возня на площадке не привлекла ее внимание. У подножия горки пыхтел Витя и еще какой-то паренек. Юля не могла разобрать, играют ли они так, или уже дерутся. Других детей на площадке не было, а из взрослых осталась только она, да тот одинокий мужчина. "А, наверное, это и есть отец мальчика!" — Юля встала и пошла прямо к нему, в надежде заставить приструнить своего сына. Задираясь, мальчик с крика перешел на яростный рев. Услышав Витин плач и понимая, что до мужчины добежать ближе, Юля рванула к скамье. Мужчина вдруг посмотрел на нее своими какими-то бешеными, бычьими глазами, вытащил из штанов правую руку, вскочил и быстрым шагом удалился прочь. Юля замерла. Пот ледяной змейкой заструился по спине. Крик. Это кричит Витя. Второй мальчик схватил и сжал со всей силы его промежность. Юля рванула к ним, забыв про свой срок. Мальчик повалил Витю на землю, сел сверху. Одной рукой он сжал Витину глотку, другой сжал с силой Витины маленькие яички. Юля взвыла, запнулась на бегу о торчавший из подтаявшего снега угол песочницы, больно рухнула на живот и застонала. Мальчик, сидевший на Вите, душивший глотку его и бивший уже кулачком в пах, обернулся. Позабыв тут же о всякой боли, в оцепенении Юля уставилась в его морщинистое лицо. Голос, будто проглоченный при падении, застрял где-то в распахнутой Юлиной глотке. Карлик тут же вскочил, пнул с силой Витину голову. Что-то хрустнуло под его маленьким ботинком. Витя перестал хрипеть, а карлик бросился прочь. Юля простонала ему вслед что-то несвязное. Перекошенное лицо ее затряслось, полилось с глазниц весенней капелью на талый снег. Витя неподвижно лежал. Закатное солнце распороло вечернее брюхо о даль горизонта, окропило багряным теплом томные облака, одинокие и спокойные на небесах. |
